— Ты опять всё решил без меня? — сказала Алина так резко, что сама удивилась собственному голосу. — Или мне показалось?
Стас стоял посреди гостиной, неловко переминаясь, будто его поймали не дома, а где-нибудь в коридоре чужого офиса. На полу у дивана валялся перевёрнутый табурет, рядом — пульт от телевизора, уехавший под шкаф.
— Да не «решил», — протянул он, не поднимая глаз. — Чего ты сразу…
— Тогда объясни, — Алина медленно сняла сумку с плеча и поставила у стены. — Потому что я захожу домой, а у меня ощущение, что тут уже кто-то пожил без меня. Шум, бардак и ты с таким лицом, будто опять собираешься «чуть позже рассказать».
Стас почесал затылок — жест старый, знакомый, когда он не знал, что сказать, но очень хотел, чтобы всё рассосалось само.
— Мам звонила, — наконец выдавил он. — Сказала, что заедет.
— Заедет, — повторила Алина. — Прекрасно. Когда?
— Через час.
Она коротко рассмеялась — без веселья, почти механически.
— Конечно. Почему бы и нет. Самое время. Я с восьми утра на ногах, у меня отчёт не закрыт, в голове цифры прыгают, как блохи, а твоя мама решила устроить вечер внезапных визитов.
Алина прошла на кухню, включила чайник, открыла холодильник и сразу захлопнула. Пусто. Пара контейнеров с позавчерашней едой, бутылка воды и соус, срок которого она давно собиралась проверить и всё не решалась.
— Она что, просто «заедет»? — спросила она, не оборачиваясь. — Или, как обычно, с прицелом на ужин?
Стас появился в дверях, прислонился к косяку.
— Ну… она сказала, что проголодалась.
— Конечно, — кивнула Алина. — А предупредить заранее — это уже избыточная роскошь.
Чайник щёлкнул, она налила себе воды, добавила кофе и сделала глоток, обжигаясь. Усталость была такой плотной, что казалось — она осела где-то под кожей.
— Может, закажем что-нибудь? — без особой надежды спросила она.
Стас поморщился:
— Ты же знаешь, она это не ест. Скажет, что «непонятно из чего».
— А из чего, по её мнению, я должна приготовить за час? Из воздуха?
Он пожал плечами — жест, который у него заменял аргументы.
— Ты всегда как-то успеваешь…
Вот в этом «как-то» и было всё. Алина поставила кружку на стол чуть резче, чем собиралась.
— Ладно. Я схожу в магазин.
Она накинула куртку и вышла, не дожидаясь ответа. В подъезде пахло чужими ужинами, мандаринами и чьей-то ёлкой — кто-то уже наряжал, не дожидаясь конца месяца. Алина шла вниз и ловила себя на мысли, что чужая жизнь всегда выглядит собраннее, чем своя.
По дороге она думала не о продуктах. Она думала о том, когда именно всё стало таким: когда она автоматически брала на себя всё, а Стас — автоматически соглашался. Когда слово «помоги» исчезло, уступив место молчаливому ожиданию.
Вернувшись, она выложила пакеты на стол и сразу взялась за готовку. Времени почти не было. Стас в это время сидел за компьютером, щёлкал мышкой и что-то возбуждённо обсуждал в наушниках.
— Ты мог бы хотя бы почистить овощи, — сказала Алина, не оборачиваясь.
— Я занят, — отозвался он. — У нас тут командная игра, нельзя выходить.
— Конечно, — пробормотала она. — Командная. Самая важная команда в твоей жизни.
Он сделал вид, что не услышал.
Когда Зоя Петровна появилась на пороге, квартира уже пахла едой и напряжением. Она вошла, как хозяйка — уверенно, с привычкой оценивать пространство.
— Ну и тесно у вас, — сказала она, снимая пальто. — Я всё думаю, как вы тут вдвоём помещаетесь.
— Добрый вечер, — ответила Алина, вытирая руки полотенцем.
Свекровь прошла на кухню, заглянула в кастрюлю.
— Это что?
— Ужин, — спокойно сказала Алина. — Не ресторан, но голодными не останемся.
— А без салата? — подняла брови Зоя Петровна. — Странно.
Алина молча достала овощи. Внутри у неё что-то медленно сжималось, как пружина.
За столом разговор не клеился. Зоя Петровна говорила о соседях, о ценах, о том, как «раньше всё было иначе», Стас поддакивал, Алина ела и считала про себя до десяти.
И вдруг, как будто между делом:
— Станислав, — сказала Зоя Петровна, — мне нужны деньги. Я присмотрела новый телефон. Старый совсем никуда, а мне важно быть на связи.
Алина подняла глаза.
— Сколько? — спросил Стас.
— Тысяч двадцать пять. Там камера хорошая, экран большой.
— Мам, у меня сейчас нет, — замялся он.
— Зато у Алины есть, — отрезала свекровь и посмотрела прямо на неё.
— У меня нет лишних денег, — сказала Алина медленно. — И я уже давала. Несколько раз. На твои курсы, на «срочные траты», которые потом почему-то оказывались походами по магазинам.
— Ты меня проверяла? — вспыхнула Зоя Петровна.
— Нет. Просто люди иногда видят больше, чем вы думаете.
— Ты обязана помогать семье мужа! — повысила голос свекровь.
— Я никому ничего не обязана, — ответила Алина. — И я устала быть источником денег для чужих решений.
Стас вскочил:
— Алин, ты перегибаешь! Это моя мать!
— А я твоя жена, — сказала она тихо. — И я говорю правду.
После ухода Зои Петровны в квартире стало пусто и гулко. Дверь хлопнула так, что задрожали стёкла.
— Ты специально всё испортила, — сказал Стас, метаясь по комнате. — Зачем было так?
— А как надо было? — Алина смотрела на него спокойно. — Опять промолчать?
— Ну ты же справляешься, — вырвалось у него.
Она замерла. Эта фраза повисла между ними, тяжёлая, липкая. Если она справляется — значит, можно ничего не менять.
Алина ушла в спальню, закрыла дверь и впервые за долгое время не заплакала. Было пусто.
На следующий день, вернувшись с работы, она увидела в прихожей чемоданы. Большие, чужие.
— Это что? — спросила она.
Из комнаты вышла Зоя Петровна, довольная, как человек, который всё уже решил.
— Я буду жить с вами, — сказала она. — Сын согласился.
Алина посмотрела на Стаса. Он стоял рядом, виноватый и растерянный.
— Ты согласился? — спросила она.
— Ну… она же одна…
— Нет, — сказала Алина. Слово получилось коротким, сухим, будто она щёлкнула выключателем. — Вы здесь жить не будете.
Зоя Петровна даже не сразу поняла, что это обращено к ней. Она продолжала стоять посреди прихожей, осматривая стены так, будто мысленно расставляла свои вещи.
— Это шутка? — наконец спросила она, повернувшись. — Станислав, ты слышал?
Стас вздрогнул, словно его выдернули из сна.
— Алин… ну зачем сразу так… — начал он примирительно. — Мама просто поживёт немного. Пока не решим, что дальше.
— «Поживёт немного» — это сколько? — Алина не повышала голос, но в нём появилось что-то металлическое. — Неделя? Месяц? Год? До бесконечности?
— Ты драматизируешь, — фыркнула Зоя Петровна. — Я не собираюсь у вас сидеть на шее.
Алина медленно посмотрела на неё.
— Простите, а что вы делали последние два года?
Свекровь побагровела.
— Я растила сына! — выкрикнула она. — А теперь он мне должен!
— Он — да, — кивнула Алина. — Но не я.
Стас сделал шаг вперёд, встал между ними, как школьник между дерущимися.
— Давайте спокойно, — сказал он. — Мы все устали. Алин, ну ты же понимаешь, ей тяжело одной…
— А мне легко? — перебила Алина. — Ты хоть раз задал себе этот вопрос?
Он замолчал. И это молчание было красноречивее любых слов.
— Станислав, — Зоя Петровна резко повернулась к сыну. — Скажи ей. Скажи, что я остаюсь.
Он сглотнул, посмотрел сначала на мать, потом на Алину. В глазах — паника, желание исчезнуть, раствориться.
— Мам… может, правда не сейчас… — пробормотал он. — Алина против…
— Ах вот как! — взвилась Зоя Петровна. — Значит, она важнее матери?
— Я этого не говорил…
— Ты это показал!
Она схватила пульт со стола и с силой бросила его в стену. Пластик треснул, батарейки вылетели и покатились по полу. Соседи сверху тут же начали стучать — глухо, раздражённо.
Алина молча подошла к двери и распахнула её.
— Уходите.
— Ты пожалеешь, — прошипела Зоя Петровна, хватая сумку. — Ты ещё будешь просить прощения.
— Нет, — спокойно ответила Алина. — Не буду.
Свекровь вылетела из квартиры, хлопнув дверью так, что вешалка качнулась. Чемоданы остались стоять в прихожей — нелепые, чужие, как доказательство того, что всё это было на самом деле.
Стас опустился на табурет и обхватил голову руками.
— Зачем ты так… — глухо сказал он. — Теперь она со мной не будет разговаривать.
— А со мной ты когда-нибудь разговаривал? — спросила Алина.
Он поднял на неё взгляд — растерянный, почти детский.
— Я не хотел скандала.
— А я не хотела жить так, как мы живём, — ответила она. — Но почему-то это никого не волновало.
Они стояли друг напротив друга, и Алина вдруг ясно увидела, как давно между ними выросла пропасть. Не вчера, не сегодня — годами. Просто раньше она всё время строила мосты одна.
— Я дала тебе месяц, — сказала она. — Помнишь?
— Помню, — кивнул он. — Я искал работу.
— Ты говорил, что искал, — поправила она. — Но ты даже резюме не обновил.
— Потому что там везде условия… — начал он.
— Условия не идеальные, — закончила она за него. — Зарплата не та, начальники не такие, график не такой. Зато я — такая. Я подхожу под любые условия, да?
Он опустил глаза.
— Ты сильная.
— Это не комплимент, Стас. Это приговор.
Он встал, прошёлся по комнате, нервно провёл рукой по волосам.
— Ну а что ты хочешь? Чтобы я пошёл грузчиком? Охранником? Ты же сама потом будешь недовольна.
— Я буду недовольна, если ты ничего не делаешь, — ответила Алина. — А не если ты работаешь.
Он сел на диван, уставился в пол.
— Ты меня не поддерживаешь…
— Я тяну нас двоих, — сказала она. — Это и есть поддержка. Только ты её не замечаешь.
Он молчал. Потом тихо сказал:
— Если ты уйдёшь… мама этого не переживёт.
Алина усмехнулась.
— Это твой главный аргумент? Не «я тебя люблю», не «давай попробуем иначе», а «мама не переживёт»?
— Она моя мать.
— А я твоя жена, — повторила Алина. — Или была ею только тогда, когда нужно было платить?
Он вздрогнул.
— Ты жестокая.
— Нет. Я честная. Просто раньше я молчала.
Она прошла в спальню и начала собирать вещи. Медленно, без суеты, словно делала это уже сто раз в голове. Стас стоял в дверях, не решаясь войти.
— А если я изменюсь? — спросил он. — Правда изменюсь.
— Тогда изменишь свою жизнь, — сказала она, не оборачиваясь. — Но не мою.
Он сел на край кровати, будто ноги не держали.
— Я думал, у нас семья…
— Семья — это когда ответственность делят, а не перекладывают, — ответила Алина. — А я устала быть единственным взрослым.
Она застегнула рюкзак, оглядела комнату. Ничего лишнего. Всё уже давно было не про вещи.
Когда она вышла, Стас так и остался сидеть, глядя в одну точку. Чемоданы в прихожей стояли как напоминание о том, что некоторые решения нельзя отменить.
На улице был мокрый снег. Город жил своей предновогодней жизнью — суетился, спешил, радовался. Алина шла и чувствовала странную лёгкость, будто с неё сняли тяжёлую одежду.
Алина сняла студию на окраине — не из романтических соображений, а потому что там было дешевле и без лишних вопросов. Дом новый, подъезд ещё пах краской, лифт ехал медленно и задумчиво, словно тоже не до конца понимал, зачем его построили. В квартире стояли диван, стол, два стула и лампа с жёлтым светом. Больше ничего. И именно это странным образом успокаивало.
Первую ночь она почти не спала. Не от тревоги — от тишины. Тишина была непривычной, она звенела в ушах, как после долгого шума. Никто не хлопал дверями, не вздыхал демонстративно, не ходил из угла в угол, не ждал, что она сейчас что-то решит.
Утром Алина проснулась рано, по привычке. Сделала чай, села у окна и долго смотрела, как двор постепенно наполняется людьми: кто-то выгуливал собак, кто-то тащил пакеты, кто-то курил, уткнувшись в телефон. Обычная жизнь, не знающая ничего о её ночных решениях.
Телефон лежал на столе экраном вверх. Он завибрировал почти сразу.
Сообщение от Стаса. Длинное. Сначала она не открыла. Потом всё же прочитала.
«Алин, я всю ночь думал. Я понял, что был неправ. Я реально всё упустил. Я готов меняться, честно. Давай просто поговорим. Не руби с плеча. Мы же не чужие».
Она отложила телефон и вдруг поймала себя на том, что не чувствует ничего — ни злости, ни жалости. Только усталое понимание: это уже было. Слова, обещания, пауза. Потом всё возвращалось на круги своя.
На работе она сидела собранная, сосредоточенная, будто внутри щёлкнул тумблер. Коллеги заметили.
— Ты как-то… спокойнее, что ли, — сказала Ирина из соседнего отдела, наливая себе кофе. — Случилось что?
— Случилось, — кивнула Алина. — Я перестала тащить лишнее.
Ирина хмыкнула, но ничего не спросила. Здесь не принято было лезть в чужие истории без приглашения.
Сообщения от Стаса шли весь день. Разные по тону: от покаянных до раздражённых.
«Ты всё преувеличиваешь».
«Мама плачет».
«Ты вообще понимаешь, что рушишь семью?»
Алина читала, но не отвечала. К вечеру она почувствовала странную ясность: если она сейчас вступит в диалог, её снова затянет в объяснения, оправдания, бесконечные разговоры по кругу.
Она выключила звук.
Через два дня он приехал. Без предупреждения. Позвонил в домофон, назвал её имя. Алина стояла у двери и несколько секунд просто смотрела на ручку, будто решала не открыть дверь, а прошлое.
Она всё-таки открыла.
Стас выглядел хуже, чем она ожидала: помятый, с красными глазами, в той самой куртке, в которой обычно ходил «по делам», не доходя дальше ближайшего магазина.
— Можно войти? — спросил он.
— Нет, — ответила она спокойно. — Говори здесь.
Он кивнул, словно этого и ждал.
— Я устроился на работу, — выпалил он. — В офис. Пока стажировка, но это старт. Я серьёзно.
— Хорошо, — сказала Алина. — Это твоя жизнь.
— Наша, — поправил он. — Может быть.
Она посмотрела на него внимательно, без привычного желания смягчить, поддержать, подсказать.
— Стас, — сказала она. — Ты всё ещё думаешь, что делаешь это для меня. А это и есть проблема.
Он нахмурился.
— А для кого ещё?
— Для себя, — ответила она. — Но ты до этого ещё не дошёл.
Он шагнул ближе.
— Давай попробуем сначала. Я понял, что мама перегнула. Я с ней поговорил.
— И что? — спросила Алина.
— Она сказала, что ты меня против неё настраиваешь.
Алина усмехнулась.
— Значит, разговор удался.
Он раздражённо махнул рукой.
— Ну ты же знаешь, какая она.
— Знаю, — кивнула Алина. — И знаю, какой ты рядом с ней. И рядом со мной. Мне этого достаточно.
Он замолчал, потом тихо сказал:
— Мне без тебя плохо.
— Мне без тебя спокойно, — ответила она. — И это для меня сейчас важнее.
Он долго стоял, не уходя, будто надеялся, что она передумает, что в последний момент сработает старая привычка — пожалеть, уступить, сгладить.
Но привычка не сработала.
— Береги себя, Стас, — сказала она наконец.
Он ушёл, не оглядываясь.
После этого стало по-настоящему тихо. Алина жила в своём ритме: работа, дом, редкие встречи с подругами. Она начала замечать вещи, которые раньше проходили мимо: как приятно идти домой и не думать, в каком настроении тебя там встретят; как легко планировать расходы, не откладывая «на всякий случай»; как просто можно дышать.
Перед Новым годом она случайно столкнулась в магазине с Дмитрием — коллегой из другого отдела. Он нёс пакет с продуктами и выглядел удивлённым.
— Алина? Ты пропала куда-то.
— Я переехала, — ответила она. — Немного изменила жизнь.
— Судя по виду — в лучшую сторону, — улыбнулся он. — Может, кофе?
Она подумала секунду.
— Давай.
Они сидели в небольшой кофейне, говорили о работе, о фильмах, о том, как странно взрослеть и вдруг понимать, что многое в жизни делал «потому что так надо».
— Ты не выглядишь сломанной, — сказал он. — Скорее наоборот.
— Потому что я перестала быть удобной, — ответила Алина. — А это неожиданно освобождает.
Он кивнул, как человек, который понял больше, чем говорит.
Вечером, уже дома, она получила ещё одно сообщение от Стаса. Последнее.
«Я всё понял. Правда. Жаль, что так поздно».
Она долго смотрела на экран, потом написала:
«Поздно — не значит зря. Просто дальше каждый сам».
И заблокировала номер.
Новый год она встретила не шумно. Были друзья, разговоры, смех, музыка. Не было напряжения. Не было необходимости следить за настроением других. За минуту до полуночи она поймала своё отражение в окне — спокойное, уверенное, чуть усталое, но живое.
Она не загадывала желания. Она уже сделала главное.
Когда часы пробили двенадцать, Алина поняла: впереди будет много сложного. Но больше не будет жизни, в которой её силы принимают как должное.
И этого было достаточно.
Конец.