Последний штрих — соломенная шляпка, купленная специально для этого отпуска, — лежала на чемодане. Анна повернулась перед зеркалом, ловя отблеск заходящего солнца в стеклянных бусинах на своем новом сарафане. Запах моря, горячего песка и свободы уже чудился ей сквозь приоткрытое окно. Завтра утром такси умчит их с Сергеем в аэропорт. Три года они откладывали эту поездку, копили, мечтали о двух неделях наедине друг с другом.
Ключ щёлкнул в замке. Сергей вошел, снял туфли и, не поднимая глаз, прошел на кухню. Его плечи были ссутулены, в руках он сжимал пакет из супермаркета.
— Сереж, смотри, что я нашла! — Анна выпорхнула из спальни, сияя. — Билеты уже на столике. И я купила тебе ту самую крем для загара, который ты хотел.
— Хорошо, — буркнул он, выкладывая на стол банку соленых огурцов и пачку пельменей. Еда, которую он покупал, когда нервничал.
— Что «хорошо»? Что случилось? — Улыбка сошла с её лица. Она почувствовала холодок под ложечкой.
Сергей глубоко вздохнул, уставившись в стол. Он так делал всегда, когда собирался сказать что-то неприятное.
— Слушай, не сердись сразу. Мама звонила.
Анна молчала. Холодок превратился в комок льда.
— У неё опять с сердцем плохо. Давление. Врачи сказали, ей бы климат сменить, морем подышать… Она одна там, в Усть-Каменке, ты же понимаешь.
— Я понимаю, — тихо сказала Анна. — И что, Сережа?
— И… я сказал, что она может приехать. К нам. На недельку. Отдохнуть, подлечиться. Перед нашим отъездом.
Тишина в кухне стала густой, звенящей. Анна слышала, как стучит ее собственное сердце.
— На недельку. Перед отъездом, — повторила она, как эхо. — То есть, наш отпуск, наша поездка…
— Ничего не изменится! — Сергей наконец посмотрел на нее, его глаза умоляли. — Она приедет завтра, поживет семь дней, а мы — как и планировали — улетим. Она просто посидит тут, квартиру проветрит.
— Она «посидит» в нашей квартире? Одна? — голос Анны дрогнул. — Сережа, мы три года этого ждали! Мы оплатили путевки! Неужели нельзя было найти другой вариант? Санаторий, пансионат? Мы бы скинулись!
— Какие там у неё деньги на санаторий? — Сергей вспылил, его виноватость мгновенно перешла в агрессию. — Ты вообще слышишь себя? Моя мать, одинокая, больная женщина, просится к сыну на неделю, а ты считаешь деньги! Это же мама!
— Это не неделя! — выкрикнула Анна, и слезы сами потекли из глаз. — Это никогда не неделя! Ты прекрасно знаешь, как она умеет «погостить»! Она в прошлый раз за месяц наш диван в гостиной себе спальню устроила!
— Тогда были другие обстоятельства! А сейчас ей просто нужно у моря побыть. Она старая, Анна! У нее никого, кроме меня, нет! Ты что, хочешь, чтобы ей стало плохо, а мы будем где-то на пляже валяться?
Манипуляция сработала мгновенно и безотказно. Чувство вины, тяжёлое и липкое, накатило на Анну. Она ощутила себя монстром, эгоисткой, которая отказывает больной старушке в помощи. Сергей видел это и нажимал сильнее.
— Хорошо, — прошептала она, вытирая ладонью щёки. — Пусть приезжает. На неделю.
Она повернулась и ушла в спальню. Соломенная шляпка теперь казалась глупой, вызывающей насмешку. Она сняла сарафан, аккуратно сложила его обратно в шкаф. Мечта, выстраданная и такая близкая, растаяла, как мираж. Из гостиной доносился голос Сергея: он уже бодро и громко разговаривал по телефону, видимо, с Усть-Каменки.
— Да, мам, конечно! Завтра к вечеру? Встретим! Не переживай! Все будет хорошо!
Анна села на край кровати и обняла себя за плечи. Предчувствие, тёмное и тяжёлое, заползало в душу. Это была не неделя. Она знала это по опыту, по ледяному тону Людмилы Петровны в трубке, который она слышала краем уха. Это было что-то другое. Это было начало чего-то, что изменит всё.
За окном окончательно стемнело. Отпуск закончился, даже не успев начаться. А впереди был завтрашний день и встреча с той, для кого чужие границы и планы никогда не имели никакого значения.
Встречать Людмилу Петровну на вокзал поехали вместе. Всю дорогу в машине Сергей нервно посвистывал, а Анна молча смотрела в окно на мелькавшие огни. Ощущение надвигающейся беды не отпускало её с прошлого вечера.
Они увидели её издалека. Она не стояла, скромно ожидая, у столба, а восседала на одной из своих трёх огромных клетчатых сумок, как полководец на троне. Рядом высились ещё два чемодана. При виде их машины Людмила Петровна не встала, а лишь высоко подняла руку и помахала, словно подавая знак подданным.
— Мама! — радостно выкрикнул Сергей, выскакивая из машины.
— Сыночек мой, наконец-то! Заждалась уже. Багажник открой, да поживее.
Анна вышла, вынудив себя на улыбку.
— Здравствуйте, Людмила Петровна. Как дорога?
— Ох, Аннушка, не спрашивай, — свекровь тяжело поднялась, опираясь на плечо сына, хотя минуту назад сидела бодро. — Кости все вытрясло. В этом вашем экспрессе кондиционер дует, как в морге. Я вся простуженная. Помоги-ка сынку сумки погрузить, а то у него спина.
Анна, словно загипнотизированная, взяла тяжеленную сумку. Плечо тут же заныло. Людмила Петровна, между тем, устроилась на переднем пассажирском сиденье, отодвинув его максимально назад, и начала раскладывать на торпедо носовые платки и леденцы от укачивания.
Всю дорогу до дома она говорила, вернее, вещала. О дороговизне билетов, о невоспитанности проводницы, о том, как у неё в Усть-Каменке «всё хорошо налажено, и бросать такое грех», и о том, как тяжело даётся перемена места в её годы.
Квартиру они втроём занесли сумки в прихожую, где они легли могильными плитами, перекрыв проход.
— Ну-ка, проведу смотр, — сказала Людмила Петровна, сбрасывая пальто прямо на вешалку Анны и шагая вглубь жилища.
Она шла медленно, её глаза, острые, как булавки, выискивали каждую деталь.
— Ой, и что это у вас за шторки такие кисейные? Солнце не держат, выцветут за сезон. А коврик в ванной на скользком полу — смертельный номер. Я уж молчу про эту технику, — она кивнула на кофемашину. — Баловство одно. На что только деньги тратите, Серёженька?
Сергей лишь виновато улыбался.
— Мам, да ладно тебе. Устроимся как-нибудь.
— Устроимся, устроимся, — пробурчала она, заглядывая в спальню. Взгляд её надолго задержался на их с Анной большой двуспальной кровати. Она ничего не сказала, только губы поджала.
Гостевую комнату она обозрела критически.
— Диван, говоришь, раскладной? Спина после него болеть будет. И тумбочки нет. Лампу надо сюда прикрутить. Завтра разберёмся.
Анна стояла на пороге, чувствуя себя не хозяйкой, а экскурсоводом в музее, который вот-вот закроют навсегда.
— Я приготовила ужин, Людмила Петровна. Суп, отбивные. Может, покушаете после дороги?
— Суп? — свекровь обернулась. — На ночь? У меня печень не железная. Сделай-ка мне чаю, Анна. Крепкого, с двумя ложками сахара. И принеси в комнату. И подушку мне другую, эти ваши пуховые — гибель для шеи.
Первый вечер был лишь разминкой. На следующее утро, когда Анна вышла на кухню в семь, Людмила Петровна уже хозяйничала у плиты. Кастрюли стояли не на своих местах, её собственная, привезённая с собой, сковородка занимала центральную конфорку.
— Встала, — констатировала свекровь, не оборачиваясь. — Я уж думала, весь день проспите. Я тут кашу сынку сварила, манную, как он любит. А ты кофе свой пей, если хочешь.
На полке в ванной появились её банки, тюбики, склянки, оттеснившие Аннины средства на дальний план. Её халат висел на крючке за дверью, на котором всегда висел халат Сергея. Его халат теперь лежал скомканный на стиральной машине.
К вечеру второго дня Анна обнаружила, что книги на полке в гостиной переставлены. Её коллекция современных романов была задвинута в самый угол, а на видное место водружены старые томики Достоевского и медицинский справочник.
— Я немного систему навела, — пояснила Людмила Петровна, увидев её недоумённый взгляд. — А то у вас тут художеств развелось, а классики не видно. И порядок в доме должен быть по уму.
Сергей не замечал ничего. Он был счастлив. Он уплетал мамину манную кашу, смеялся её шуткам, жадно ловил каждое слово о соседях из Усть-Каменки. Он снова был маленьким мальчиком, за которым ухаживают, которого кормят с ложечки и освобождают от любых забот.
На третий день, когда Людмила Петровна в присутствии Анны начала перекладывать столовые приборы в ящике на кухне, терпение лопнуло.
— Людмила Петровна, пожалуйста, не стоит. У меня здесь свой порядок.
Свекровь обернулась медленно. Её глаза сузились.
— Порядок? Это ты называешь порядком? Вилки с ножами вперемешку? Ложки столовые с чайными? Да ты, милочка, просто не умеешь вести хозяйство. Я тебя научу.
— Меня не нужно учить, — тихо, но чётко сказала Анна. — Это моя кухня. И мой дом.
В кухню вошел Сергей, привлечённый повышенными тонами.
— Что-то случилось?
— Да ничего, сынок, — тут же сменив гнев на сладкую улыбку, сказала Людмила Петровна. — Я просто хотела помочь Анне навести лоск. Она, видно, устала, раздражена. Надо бы тебе, Серёжа, жену в отпуск отправить, раз уж она так на нервах.
Анна увидела, как взгляд мужа скользнул по ней с лёгким упрёком. В его глазах читалось: «Ну вот, опять ты устраиваешь сцены».
— Мама просто помогает, Ань. Не кипятись, — сказал он и, взяв с полки яблоко, вышел.
Людмила Петровна бросила на Анну взгляд, полный холодного торжества. Битва была проиграна, даже не начавшись. В этом доме теперь было две хозяйки. Но одна из них имела безоговорочную поддержку верховного главнокомандующего — её сына.
Анна отступила в спальню. Она сидела на краю кровати и смотрела на свою половину шкафа, уже слегка потеснённую парой платьев свекрови «на выход». Она чувствовала себя не просто чужой. Она чувствовала себя узником в крепости, стены которой день за днём медленно, но неотвратимо сдвигались, чтобы раздавить её.
День отъезда на море настал. В воздухе висела та же гнетущая напряженность, что и в последние дни. Три сумки, теперь уже Анны и Сергея, скромно жались у двери, в тени гигантского багажа Людмилы Петровны, который, казалось, только приумножился.
— Мама, ты точно всё взяла, что нужно? Крем от солнца, таблетки, панамку? — суетился Сергей, проверяя замок на одной из её сумок.
— Всё, всё, сынок. Не трясись так надо мной, живая дожила, — буркнула она, но было видно, что эта забота ей приятна. — Анна, а ты аптечку нашу захватила? У меня там валерьянка, корвалол. Вдруг что.
— Всё упаковано, — тихо ответила Анна, глядя в окно на подъехавшее такси. Её собственный чемодан был собран с холодной точностью солдата, идущего не на отдых, а на тяжелую вахту.
Путь в аэропорт прошёл в молчании, если не считать комментариев Людмилы Петровны о качестве дорожного покрытия. Регистрация, посадка — всё слилось для Анны в туманную процедуру. Она механически следовала за мужем и его матерью, чувствуя себя не участником событий, а обременительным багажом.
И вот самолёт приземлился, и их обдало влажным, тёплым воздухом, пахнущим морем и чужими цветами. Но даже этот волнующий запах не смог растопить лёд внутри. Номер в отеле, который Анна с таким тщанием выбирала по фотографиям, оказался студией с одной большой кроватью и диваном.
— Ну что ж, — сказала Людмила Петровна, водружая свою сумку посреди комнаты. — Серёжа, ты с Аней на кровати, а я на диванчике. Мне и так сойдёт, мне не впервой.
— Что ты, мам, как это можно! — немедленно воспротивился Сергей. — Ты на кровати. Мы с Анной на диване разберёмся.
Анна не стала спорить. Она молча поставила свой чемодан у стены. Её мечта об ужине при свечах на балконе с видом на море разбилась о суровые реалии раскладушки, которую вечером принесут по просьбе Сергея.
На следующий день началась пытка под названием «отдых». Пляж. Людмила Петровна, облачённая в старомодный тёмный купальник и панаму, заняла шезлонг под самым навесом.
— Меня на солнце нельзя, мне вредно, — объявила она. — Анна, поставь-ка рядом зонт, а то отражённые лучи тоже опасны. Серёженька, купи мне кокос, чтобы пить. И не забудь соломинку, мне чистую.
Анна пыталась уйти подальше, к воде, но через каждые пятнадцать минут раздавался зов:
— Аннушка! У меня полотенце сползает, поправь!
— Сережа! Воды пить захотелось, принеси холодненькой!
— Ой, а куда это ты, Аня, так далеко ушла? Я одна тут, как сирота.
Сергей метался между морем, где пыталась уединиться его жена, и шезлонгом, где восседала его мать, требующая внимания. Лицо его постепенно приобретало выражение усталой покорности.
Вечером второго дня, за ужином в недорогом кафе на набережной, случилось то, что Анна предчувствовала всем нутром. Они ели рыбу, и Людмила Петровна, ковыряясь вилкой в салате, вдруг подняла глаза и, переведя взгляд с сына на невестку, произнесла спокойно и весомо, как приговор:
— Хорошо тут у вас. Климат. Воздух. Квартира ваша, я гляжу, тоже неплохая, просторная. А пустует, по сути. Вам бы ребёночка, наконец, а не по заграницам разъезжать. Я бы вам тогда помогла. Совсем бы к вам перебралась, пожила, внука нянчила.
Вилка выскользнула из пальцев Анны и со звоном упала на тарелку. Мир вокруг замер. Гул голосов в кафе, шум прибоя — всё отступило, превратившись в белый шум. Она смотрела на Сергея. Он не опустил глаза, не попытался перевести разговор. Он лишь слегка наклонил голову, будто обдумывая практичность этого предложения.
— Мы… мы об этом как-нибудь потом, мам, — пробормотал он наконец, но в его голосе не было отказа. Была лишь слабая попытка отсрочки.
— Чего потом? — настойчиво продолжила свекровь. — Годы-то идут. Мне, знаешь, одной в Усть-Каменке всё тяжелее. А тут и климат лечебный, и семья рядом. И вам польза. Я бы и по хозяйству всё взяла.
Анна нашла в себе силы встать. Ноги были ватными.
— Мне… нужно выйти. Воздуха.
Она, шатаясь, вышла на набережную, оперлась о перила. Перед глазами плыли огни на воде. Её сердце бешено колотилось. Теперь всё встало на свои места. «Неделя у моря» была не целью. Это была рекогносцировка. Осмотр новых владений. Та фраза в кафе — не пустые слова. Это был план. Чёткий, продуманный план захвата.
Сергей вышел следом через пару минут.
— Ань, чего ты? Мама же от чистого сердца. Она просто о нас заботится.
— Она заботится о том, чтобы устроить свою жизнь за наш счёт, — сказала Анна, не оборачиваясь. Её голос звучал чуждо ей самой, плоским и безжизненным. — Ты это действительно не понимаешь?
— Да что ты такое говоришь! — он попытался взять её за руку, но она отдернула её. — Она хочет как лучше! Мечтает о внуках!
— Мечтает о прописке в нашей квартире! — прошептала она, наконец обернувшись к нему. В её глазах стояли слёзы, но не от обиды, а от леденящего ужаса. — И ты… ты ей в этом помогаешь.
Она не стала дожидаться ответа. Она прошла мимо него обратно в кафе, где Людмила Петровна доедала свою рыбу с невозмутимым видом человека, который только что посадил семечко в плодородную почву и теперь ждёт всходов.
Оставшиеся дни отпуска Анна прожила как во сне. Она плавала, загорала, даже улыбалась. Но внутри всё было мертво. Она наблюдала, как Сергей на пляже тайком, думая, что она не видит, сунул матери в сумочку толстую пачку купюр — их общие деньги, отложенные на экскурсии. Она видела, как та щиплет его за щёку, называет «кормильцем». Она поняла, что битва за их общую жизнь проиграна где-то далеко, ещё в их собственной гостиной, и этот «отпуск» — лишь финальный акт, демонстрация победителем своих прав.
Возвращались они тем же рейсом. Людмила Петровна везла с собой новые сарафаны, сувениры и непоколебимую уверенность в том, что её план сработал безупречно. Анна смотрела в иллюминатор на уплывающие вниз облака и думала только об одном: что ждёт её там, дома, куда они везут с собой не просто свекровь, а нового, полноправного хозяина их жизни. Море осталось позади, а впереди была только одна сплошная, беспросветная суша.
Возвращение в квартиру походило не на возвращение домой, а на водворение на постой в чужое, временно захваченное пространство. Чемоданы Людмилы Петровны, словно броня, заняли прихожую. Она сама, нимало не утомлённая перелётом, с энергией полководца, вернувшегося в завоёванную крепость, приступила к новому этапу обустройства.
— Серёженька, неси сумки в мою комнату, — скомандовала она, снимая пальто и вешая его на вешалку Анны уже как на свою законную. — А ты, Анна, поставь чайник. У меня после дороги горло першит.
Анна молча выполнила просьбу. Она наблюдала, как муж, послушный и расторопный, втаскивает в гостевую комнату мамины плетёные корзины с южными фруктами и сувенирами. Комната, которая ещё две недели назад была кабинетом Сергея с его книгами и компьютером, теперь безвозвратно превращалась в логово свекрови. На письменном столе стояли её флакончики с лекарствами и фотография молодого Сергея в школьной форме.
Прошло три дня. Людмила Петровна не заикалась об отъезде. Напротив, она купила в ближайшем магазине новые тапочки и прихватки для кухни. Вечером четвёртого дня, когда Сергей щёлкал пультом перед телевизором, а его мама ворчала на политиков в новостях, Анна не выдержала.
— Сергей, нам нужно поговорить, — тихо, но твёрдо сказала она. — На кухне.
Он взглянул на неё с лёгким раздражением, но встал и последовал за ней. Анна закрыла дверь.
— Сережа, сколько это будет продолжаться? — начала она, стараясь говорить спокойно. — Отпуск кончился. У тебя работа, у меня работа. Твоя мама… она уже вполне освоилась. Не пора ли обсудить её отъезд? Билеты можно купить онлайн.
Сергей вздохнул и потёр переносицу.
— Ань, ну какой отъезд? Ты же видишь — она только-только отдохнула, акклиматизировалась. Говорит, давление стабилизировалось на море. Резкая смена обстановки опять спровоцирует скачки.
— У неё в Усть-Каменке своя обстановка. Своя квартира, соседи, поликлиника, — возразила Анна, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Пустая трёшка на окраине! Какая там поликлиника! Одна старая фельдшерица! — повысил голос Сергей. — Ты хочешь, чтобы с ней там что-то случилось? Чтобы у неё один на один приступ случился?
Он снова играл на чувстве вины. Но теперь Анна была готова.
— Тогда есть пансионаты для людей возраста. Мы можем помочь с оплатой. Мы можем найти ей сиделку на первое время. Варианты есть, если их искать, а не делать вид, что их не существует.
— То есть выгнать мать в пансионат? Или подселить к ней какую-то чужую тётку? — Сергей смотрел на неё с неподдельным изумлением, как будто она предлагала нечто чудовищное. — Ты слышишь себя? Это моя мать! Она мне жизнь отдала, одна поднимала! А я её в пансионат? Да я сам себе потом в глаза смотреть не смогу!
— Я не предлагаю «выгнать»! — голос Анны дрогнул от несправедливости. — Я предлагаю найти цивилизованное, комфортное для всех решение! Она живет здесь уже почти месяц, Сергей! Месяц! Она распоряжается на кухне, переставляет мои вещи, вторгается в наши с тобой разговоры! Я не чувствую себя здесь дома!
Дверь на кухню внезапно распахнулась. На пороге стояла Людмила Петровна. Её лицо было бледным, губы поджаты. Ясно было, что она подслушивала.
— Значит, я вам мешаю? — произнесла она хриплым, полным драматизма шёпотом. — Значит, я — лишний рот? Надоела вконец старой больной женщиной?
— Мама, нет, что ты… — засуетился Сергей.
— Не надо, Серёжа, не оправдывайся, — она махнула рукой, и рука эта дрожала. — Я всё слышала. Всё поняла. Я так и знала. Знать не знала, куда голову преклонить, к сыну родному приехала… А тут меня в пансионаты, к сиделкам сплавить хотят. На съёмную квартиру, наверное, следующее предложение будет? Чтобы я одна, как пёс бродячий…
— Людмила Петровна, я не это имела в виду, — попыталась вставить слово Анна, но свекровь её не слушала. Она сделала шаг назад, в гостиную, и прижала ладонь к сердцу.
— Ой, сердце… колет… — её голос стал слабым, она тяжело опустилась на диван. — Воды… капли мои… в сумочке…
Сергей метнулся как ошпаренный. Он схватил мамину сумку, с грохотом вывалил её содержимое на стол, отыскал пузырёк с корвалолом.
Анна стояла, прислонившись к косяку, и наблюдала за спектаклем. Она видела, как взгляд Людмилы Петровны из-за полуприкрытых век оценивающе скользнул по ней, полный холодного, торжествующего расчета.
— Мама, глотай, вот, запей, — суетился Сергей, поднося стакан.
Она сделала несколько глотков, закатила глаза, потом медленно открыла их и уставилась на Анну. В её глазах не было и тени страданий. Там была лишь ненависть и победа.
— Вот… легче… — прошептала она. — Прости, сынок, напугала я тебя. Просто… не ожидала я такого от людей, в чьём доме кров нашла.
Сергей обернулся к жене. Его лицо исказила ярость, какой она никогда прежде не видела. Вся его накопленная за день усталость, раздражение и чувство вины выплеснулись наружу и обрушились на неё.
— Довольна?! — проревел он. Его голос гремел, заставляя дрогнуть хрустальную вазу на полке. — Довела пожилого человека до приступа! Ты теперь довольна?! У тебя совести нет?! Она же мать! Моя мать! А ты её выжить хочешь!
— Сергей, она…
— Молчать! — он перебил её, шагнув вперёд. — Я всё слышал! «Вторгается в разговоры»! «Распоряжается»! Да это её право! Это я должен перед ней на коленях ползать за всё, что она для меня сделала! А ты… ты просто бессердечная эгоистка! Ты не уважаешь меня, и ты не уважаешь мою мать!
Эти слова повисли в воздухе, острые и неоспоримые, как нож, вонзённый ей в грудь. Анна смотрела на этого чужого, кричащего человека, на женщину, притворяющуюся больной на их диване, и осознала с ледяной ясностью. Она здесь одна. Абсолютно и полностью одна. В этой квартире, в этой «семье», против неё — союз крови, узаконенный годами манипуляций и чувством долга. Союз, против которого все её логичные доводы, её обиды и её право на личное пространство — ничто. Поле битвы было проиграно ещё до начала сражения.
Она не сказала больше ни слова. Развернулась, прошла в спальню и тихо закрыла дверь. Она не плакала. Она сидела на кровати в темноте и смотрела в одну точку. Снаружи доносились приглушённые звуки: бормотание Сергея, всхлипывания Людмилы Петровны. Они утешали друг друга. Они были вместе.
Анна осталась наедине с жутким, окончательным пониманием: её брак, её общий с Сергеем мир, её ощущение дома — всё это было иллюзией, которая рассыпалась в прах под натиском единственной настоящей и нерушимой связи в его жизни — связи с матерью. Теперь ей предстояло решить, что делать на руинах этой иллюзии.
Неделя после того вечернего скандала прошла в ледяном молчании. Анна и Сергей существовали в квартире как две параллельные вселенные, пересекаясь лишь на кухне и в ванной, обмениваясь короткими, необходимыми фразами. Людмила Петровна, напротив, расцвела. Её голос звучал громче, поступь — увереннее. Она окончательно утвердилась в роли хозяйки, добропорядочной и незаслуженно страдающей.
Анна больше не пыталась говорить. Она наблюдала и анализировала. Она видела, как муж утром, перед работой, заходит в комнату к матери и целует её в щёку, а та шепчет ему что-то на ухо, ласково поправляя воротник. Видела, как в её отсутствие они вдвоём смеются над какой-то передачей по телевизору — смех, который раньше был и её смехом тоже. Она стала чужой в собственном доме, тихим, невидимым призраком.
Именно это чувство полной бесправности, ощущение того, что почва уходит из-под ног, и заставило её пойти на крайнюю меру. В пятницу, отпросившись с работы пораньше, Анна села в метро и поехала в другой район города, в юридическую консультацию. Она нашла её в интернете, ориентируясь на отзывы и специализацию на семейном и жилищном праве. Нужно было место, где её не знали и не узнают.
Маленький кабинет с пахнущим свежей краской ремонтом и перегруженными бумагами столами показался ей островком надежды. Юрист, женщина лет сорока с усталым, но внимательным взглядом, представилась Маргаритой Сергеевной.
— Чем могу помочь? — спросила она, когда Анна, слегка запинаясь, изложила суть проблемы: свекровь приехала в гости и не уезжает, конфликты, муж на стороне матери, ощущение оккупации.
— Понимаю, ситуация неприятная, — кивнула юрист, делая пометки в блокноте. — Но с морально-этической стороны я вам помочь не смогу. Давайте смотреть на право. Квартира приватизирована или куплена? Кто собственник?
Анна, почувствовав облегчение от перехода к конкретике, рассказала: квартира была куплена шесть лет назад, вскоре после их свадьбы. Деньги были общие, накопленные ими обоими, плюс небольшая помощь её родителей. Но оформлением занимался Сергей, потому что она в тот период сменила работу и была на испытательном сроке.
— Свидетельство о регистрации права есть? На кого оформлено?
— На Сергея, — тихо сказала Анна. — Но мы же в браке! Это общее совместно нажитое имущество!
Маргарита Сергеевна взглянула на неё с лёгкой, профессиональной жалостью.
— Совместно нажитое — да. Но в Едином государственном реестре недвижимости собственником записан один он. Для любых действий с квартирой — продажи, залога, регистрации проживающих — решающее слово за ним. Ваши права как супруги защищены лишь в случае раздела имущества при разводе. Пока вы в браке, вы — лишь член его семьи, проживающий в принадлежащем ему жилье.
В воздухе повисла тяжёлая пауза. Анна медленно переваривала сказанное.
— То есть… выписать её? Без его согласия?
— Невозможно, — юрист покачала головой. — Если она прописана там или даже просто вселилась с согласия собственника — вашего мужа — и проживает, выселить её крайне сложно. Даже если она не прописана. Факт проживания и отсутствие другого жилья могут создать массу проблем. Суды встают на сторону таких «проживающих», особенно если это пожилой родственник. Она может заявить, что у неё нет иного места для жительства.
— Но у неё есть своя квартира! В Усть-Каменке! — воскликнула Анна, и в её голосе прозвучала отчаянная надежда.
— Это меняет дело, — оживилась Маргарита Сергеевна. — Если у неё есть в собственности жильё, пригодное для проживания, шансы есть. Но процедура долгая. Нужно обращаться в суд с иском о выселении. Нужны доказательства: что она вселилась временно, что отказывается освобождать помещение, что её собственное жильё существует и пригодно. Факты скандалов, аудиозаписи, переписка…
— А если… если своей квартиры у неё уже нет? — вдруг спросила Анна, и её собственный вопрос заставил её похолодеть. В памяти всплыли обрывки телефонных разговоров свекрови, которые она слышала краем уха в последние дни: «Да, договор уже на руках…», «Все документы в порядке…».
Юрист нахмурилась.
— Тогда ситуация становится в разы сложнее. Если у неё нет в собственности иного жилья, и она проживает в вашей квартире с согласия собственника — вашего мужа — выселить её практически нереально. Она может претендовать на право пользования жилым помещением. Фактически, она может жить там, пока жив ваш муж или пока он сам её не выселит. А если он её ещё и пропишет…
Анна закрыла глаза. В ушах зазвучал шум. Она вспомнила слова Людмилы Петровны на море: «Я бы вам помогла. Совсем бы к вам перебралась». Это был не просто намёк. Это был план действий. Продать квартиру в Усть-Каменке, сделать себя юридически бездомной, встать на учёт как нуждающаяся… Или просто въехать к сыну навсегда, пользуясь его согласием и её, Анны, правовой беспомощностью.
— Что мне делать? — прошептала она, и голос её сорвался.
— Есть варианты, но все они… трудные, — мягко сказала юрист. — Первый: попытаться договориться с мужем. Объяснить ему юридические последствия, риски. Составить письменное соглашение о временном проживании его матери с чётким сроком. Но если он, как вы говорите, полностью на её стороне…
Анна молча покачала головой. Договориться с Сергеем теперь было равносильно попытке договориться со стеной.
— Второй вариант: готовиться к длительному судебному разбирательству. Собирать доказательства: её агрессивное поведение, факты, что она мешает вашему нормальному проживанию, что у неё было жильё. Делать это нужно очень грамотно и discreetly. И третий, самый радикальный…
Юрист немного помолчала.
— Подавать на развод и требовать в суде признания вашего права на половину этой квартиры как на совместно нажитое имущество. В рамках этого же иска можно ставить вопрос о выселении его матери, так как проживание третьего лица препятствует реализации вашего права собственности. Но это — ядерный вариант. Точка невозврата в отношениях.
Анна поблагодарила юриста, оставила консультационный fee и вышла на улицу. Был ясный, солнечный день, но она его не чувствовала. Информация, полученная за последний час, уложилась в её сознании в чёткую, безрадостную схему.
Юридическая истина была такова:
1. Квартира — его. Юридически она лишь его жена, прописанная там.
2. Его мать может жить у них вечно, если он этого хочет.
3. Чтобы выгнать свекровь, ей нужно либо согласие Сергея (фантастика), либо выиграть тяжелейший суд против них обоих, либо… развестись с мужем и через раздел имущества попытаться продать квартиру и выгнать свекровь уже как постороннего человека.
Любой путь вёл к войне. Войне, в которой у неё изначально не было легального оружия, а противники занимали все ключевые высоты. Она шла по улице, и каждый её шаг отдавался в висках тяжёлым, мерным стуком: ту-пик, ту-пик, ту-пик.
Она понимала теперь, что её брак — это не просто союз двух людей. Это была юридическая конструкция, и Сергей, возможно, сам того не осознавая до конца, держал в руках все её рычаги. А его мать, эта простая женщина из провинции, инстинктом хищника почуяла слабое место и готовилась нанести решающий удар. Продажа квартиры в Усть-Каменке была не глупостью. Это был гениальный ход, лишавший Анну последней юридической надежды.
Остаться означало смириться с пожизненным рабством. Бороться — означало разрушить всё, что у неё было, с огромным риском проиграть. Анна села на скамейку в сквере, закрыла лицо ладонями. Она была в ловушке. И стены этой ловушки были выстроены из равнодушия мужа, наглости свекрови и её собственной, наивной когда-то, веры в «общее». Теперь ей предстояло решить, какую цену она готова заплатить за свободу. И есть ли у неё вообще силы, чтобы заплатить её.
Осознание юридического тупика на несколько дней парализовало Анну. Она ходила на работу, выполняла домашние дела, но делала это механически, как запрограммированный автомат. Внутри царила пустота, холодная и безэмоциональная. Страх и ярость, бурлившие в ней раньше, выгорели, оставив после себя лишь пепелище усталой решимости. Она наблюдала.
Людмила Петровна, словно почуяв ослабление врага, перешла в решительное наступление. Её действия стали более смелыми, демонстративными, граничащими с полным игнорированием Анны как личности. Она уже не просто хозяйничала — она утверждала новый порядок.
Первым звонком, возвестившим о начале новой фазы, стал телефонный звонок. Вернее, серия звонков. Вечером, когда все сидели в гостиной, зазвонил домашний телефон. Людмила Петровна, не спеша, взяла трубку.
— Алло? Ольга Семёновна? Да, это я, Люда! — её голос зазвенел радостными, победными нотками. — Как слышишь? Отлично слышу! Да, в гостях у сына. Осваиваюсь потихоньку. Квартира хорошая, просторная… Да, думаю пожить, помочь молодым. Они сами-то ничего, без присмотра… А что моя? Да продала я ту коробку в Усть-Каменке! Зачем она мне одна в глуши мариноваться? Лучше уж рядом с семьёй.
Анна, читавшая книгу в кресле, замерла. Пальцы непроизвольно вцепились в переплёт. Она не смотрела на свекровь, но каждое слово впивалось в сознание, как гвоздь. Продала. Она действительно продала.
— Сережа? Да он рад, конечно! — продолжала Людмила Петровна, бросая любящий взгляд на сына, который смотрел телевизор, делая вид, что не слушает. — Сыночек у меня золотой, не то что некоторые… Нет, невестка ничего, живём… Как-нибудь потом обо всём расскажу. Приезжай в гости как-нибудь, покажу тебе всё!
Она положила трубку, и в комнате повисло тягостное молчание, нарушаемое лишь бормотанием телевизора.
— Мама, — наконец, не выдержав, тихо сказал Сергей, не отрывая глаз от экрана. — Может, не надо было так громко… про продажу.
— А что такого? — искренне удивилась Людвила Петровна. — Правду же говорю. Я теперь здесь. С семьёй. И Ольга Семёновна старая подруга, обрадуется за меня.
На следующий день, вернувшись с работы раньше обычного, Анна застала дома «гостей». В гостиной, за столом, на котором стоял её же сервиз с чаем и печеньем, сидели две немолодые женщины. Людмила Петровна, развалясь в кресле Анны, вела неторопливую беседу.
— Вот, познакомьтесь, — сказала она, увидев невестку. — Это моя соседка по даче, Нина Ивановна, и её сестра. Зашли проведать. Анна, поставь, милая, чайник, воды подкипяти.
Женщины оценивающе осмотрели Анну с ног до головы. Одна из них, с тугой завивкой, ядовито улыбнулась.
— Так это и есть твоя невестка? Молодая ещё. Ты уж, Люда, полегче с ней, приучай потихоньку.
Анна, не сказав ни слова, прошла на кухню. Она слышала, как из гостиной доносится приглушённый разговор.
— …а я своё уже отжила, теперь детям помогать надо, — говорил голос свекрови. — Они тут без меня как малые дети… Да она вроде не против, привыкает… Главное — твёрдую руку да понять, кто в доме хозяин…
Анна не стала кипятить чайник. Она вышла из квартиры, громко хлопнув дверью, и ушла гулять. Когда она вернулась два часа спустя, гостей уже не было. На кухне в раковине громоздилась гора немытой посуды, а в центре обеденного стола красовался новый, безвкусный, крупноцветный сервиз в подстаканниках.
— Это Нина Ивановна подарила, на новоселье, — пояснила Людмила Петровна, которая вытирала пыль с полок, переставляя Аннины статуэтки. — Старый твой, тот что с голубыми цветочками, я убрала на верхнюю полку. Он слишком… простенький. А этот солиднее.
Апогеем стал вечер, когда Анна искала старые фотографии. Она заглянула в шкаф в гостиной, в нижний ящик, где хранились альбомы. Ящик не открывался. Она потянула сильнее — что-то тяжёлое мешало. Наклонившись, она увидел, что ящик заставлен картонными коробками. Одну из них, приоткрытую, она вытащила. Внутри лежали папки с документами. На верхней лежала распечатка договора купли-продажи. Адрес объекта продажи: город Усть-Каменка, улица Ленина. В графе «Продавец» стояли фамилия, имя и отчество Людмилы Петровны. Сумма была обведена кружком. Договор был датирован числом, которое приходилось на их первую неделю отпуска у моря.
Анна опустилась на корточки, держа в руках эту бумагу. Всё стало на свои места с пугающей ясностью. Пока они загорали, пока Сергей бегал за водой для матери, пока она, Анна, пыталась найти хоть каплю отдыха, — здесь, за сотни километров, её свекровь подписывала документы, навсегда сжигая за собой мосты. Это не было импульсивным решением. Это был холодный, расчётливый план, приведённый в исполнение с военной точностью.
В этот момент в комнату вошла сама Людмила Петровна. Увидев Анну на полу с договором в руках, она не смутилась, не рассердилась. Она лишь слегка подняла бровь.
— Нашла? — спокойно спросила она. — Ну да, продала. Держать там нечего было. Одни воспоминания.
— Вы… продали это ещё тогда, на море? — тихо спросила Анна, поднимаясь.
— Ага, — свекровь кивнула, подходя к шкафу и вынимая оттуда свою новую кофту. — Через риелтора, всё удалённо. Деньги на сберкнижке лежат. Буду, может, на ремонт здесь каком скинусь. Или на внука копить стану, — она бросила на Анну многозначительный взгляд.
Она говорила об этом так буднично, как о покупке новой сковородки. Полное отсутствие угрызений совести, полное непонимание, что её действия — акт агрессии.
— А где мне теперь жить, вы не подумали? — вырвалось у Анны, и в её голосе зазвучали сдавленные рыдания. — Это ведь и мой дом!
— Ты-то как раз тут и живёшь, — парировала свекровь, вешая кофту на спинку стула. — А я помогать буду. Вместе веселее. И тебе с хозяйства нагрузку сниму. Ты работай себе спокойно.
Она повернулась и вышла из комнаты, оставив Анну одну с листком бумаги, который жёг пальцы. В этом была какая-то извращённая, чудовищная логика. С точки зрения Людмилы Петровны, она всё делала правильно: объединилась с сыном, избавилась от обузы в виде дальней квартиры, устроилась в тёплом месте рядом с семьёй. Анна со своими претензиями на личное пространство, на брак без третьего лица, была в этой картине мира просто досадной помехой, которую нужно «приучить», «поставить на место».
Линия фронта больше не была размытой. Она прочертилась чётко, через всю квартиру, через их общую жизнь. По одну сторону — альянс матери и сына, уверенный в своей правоте и законности. По другую — Анна, с её тщетными правами «жены», не подкреплёнными ни одним юридическим документом. Война была объявлена открыто. И у Анны не оставалось оружия. Только факт продажи квартиры, который она держала в дрожащих руках. Этот листок был уже не просто договором. Это была декларация войны на уничтожение. И следующим шагом, понимала Анна, будет попытка добить противника — оформить здесь, в этой квартире, постоянную регистрацию. Прописку. И тогда война и вправду будет проиграна окончательно.
Анна не стала устраивать сцену сразу. Она аккуратно положила договор обратно в коробку, задвинула ящик и вышла из комнаты. В голове, холодной и ясной, как лезвие, выстраивался план. Эмоции были отложены в сторону, как ненужный хлам. Теперь она действовала по логике.
Она дождалась вечера. Людмила Петровна, довольная днём, рано ушла в свою комнату, сославшись на мигрень. Сергей сидел в гостиной, листая ленту новостей на телефоне. Тиканье настенных часов казалось невыносимо громким.
— Сергей, — позвала Анна, стоя в дверном проёме. Её голос прозвучал ровно, без интонаций. — Нам нужно серьёзно поговорить. Сейчас.
Он взглянул на неё с лёгким раздражением, отложил телефон.
— Опять что-то случилось? Мама опять чем-то не угодила?
— Зайди в спальню. Пожалуйста.
Он неохотно поднялся и последовал за ней. Анна закрыла дверь. Она подошла к своему бюро, открыла верхний ящик и достала оттуда тот самый листок, договор купли-продажи. Она не стала бросать его ему в лицо. Она медленно, почти церемониально, положила его на постель между ними.
— Что это? — спросил Сергей, щурясь.
— Посмотри сам.
Он взял листок, пробежал глазами. На его лице не было удивления. Не было шока. Было лишь лёгкое смущение, словно он попался на чём-то незначительном.
— А, это… Ну да, мама продала квартиру. Я знал, что она этим занимается.
— Ты… знал? — Анна проговорила эти слова с трудом, хотя именно этого и ожидала. Увидеть подтверждение было в тысячу раз больнее.
— Ну конечно знал. Она же говорила. Говорила, что тяжело одной, что хочет быть ближе. Что деньги от продажи вложит в наше общее будущее. Может, на ремонт балкона, или на машину нам новую накопим…
— Наше общее будущее? — Анна тихо рассмеялась, и этот смех прозвучал жутко даже для неё самой. — Сергей, ты вообще слышишь себя? Она продала своё единственное жильё! У неё теперь нет дома! Ты понимаешь, что это значит?
— Это значит, что она нам полностью доверяет! Что она хочет быть частью нашей семьи! — его голос начал набирать громкость, в нём зазвучали знакомые нотки оправдания и агрессии. — Она не хочет быть обузой, она хочет помочь! Эти деньги…
— Какие деньги, Сергей?! — наконец сорвалась Анна, но не на крик, а на ледяной, режущий шёпот. — Деньги на её сберкнижке? Деньги, которые ты, скорее всего, никогда не увидишь? Или ты уже видел? Она уже просила «вложить» их во что-нибудь? В твой новый гаджет? В её новую шубу?
Он покраснел. Это был ответ.
— Это не твоё дело! — рявкнул он. — Это её деньги! И если она хочет жить с нами, то это её право! Я не позволю своей матери в старости скитаться по съёмным углам!
— Она не будет скитаться! Она будет жить здесь! В нашей квартире! Навсегда! И ты сделал это возможным! — Анна ткнула пальцем в договор. — Ты знал о её планах, ты поддержал её, ты позволил ей продать жильё, даже не посоветовавшись со мной! Ты вынес приговор нашему браку, нашему дому, не сказав ни слова!
— Не драматизируй! Ничего не изменилось! — Сергей отчаянно жестикулировал, пытаясь убедить её, а может, и самого себя. — Она просто будет жить с нами! Как многие семьи! Бабушки помогают с внуками…
— Какими внуками, Сергей?! — её голос на мгновение взвизгнул от невыносимой нелепости этого аргумента. — Ты всерьёз думаешь, что я теперь захочу рожать детей в этой… в этой ситуации? Чтобы они росли в атмосфере вечной войны? Чтобы твоя мама учила их, как правильно жить, попутно унижая их мать?
Он замолчал, сжав кулаки. Его лицо исказила внутренняя борьба. Он видел её боль, её отчаяние, но через эту призму всё равно видел только одно: нападение на его мать.
— Ты просто её не принимаешь, — глухо сказал он. — Ты с самого начала была против. Ты не хочешь даже попытаться.
— Принять человека, который целенаправленно разрушает мою жизнь? Да, не хочу. И не буду. — Анна сделала шаг назад, отдаляясь от него физически. — У меня для тебя последнее предложение, Сергей. Я требую, чтобы твоя мать съехала. В течение месяца. Мы найдём ей комнату, будем оплачивать. Или она покупает себе новое жильё на эти деньги от продажи. Но она уезжает. Иначе…
— Иначе что? — он скривил губы в усмешке, в которой было больше страха, чем презрения. — Иначе ты уйдёшь? Куда? Ты же сама говорила юристу, что у тебя прав на квартиру нет.
Холод пронзил Анну насквозь. Он знал. Он знал о её походе к юристу. Мать, конечно же, сразу всё ему пересказала. В этом доме у неё не было тайн.
— Да, я ходила, — подтвердила она, глядя ему прямо в глаза. — И знаю, что юридически я здесь никто. Значит, остаётся только одно. Мы продаём эту квартиру. Делим вырученные деньги пополам, как и положено по закону о совместно нажитом. И с этого дня наши пути расходятся.
Тишина в комнате стала абсолютной. Сергей смотрел на неё, широко раскрыв глаза. Он, кажется, впервые осознал, что она не блефует. Что она дошла до той черты, за которой отступать некуда.
— Ты… ты с ума сошла? Продать квартиру? Из-за какой-то прихоти?
— Это не прихоть, Сергей. Это вопрос моего выживания. Я не могу жить так. Я не хочу. Я выбираю себя.
Он замер, обдумывая. Страх в его глазах боролся с гневом. Внезапно его плечи обмякли.
— Ань, подожди… Не надо решать так сразу… Мы можем… мы можем как-нибудь договориться… Мама, может, и вправду поживёт у сестры Нины временно… — он запнулся, услышав собственные слабые, пустые слова.
В этот момент дверь в спальню приоткрылась. На пороге стояла Людмила Петровна в ночной сорочке. Её лицо было бледным, но глаза горели холодным, ясным огнём. Она всё слышала.
— Договариваться? — тихо произнесла она. — О чём договариваться, Серёженька? Она блефует. Куда она денется? Работы у неё нормальной нет, родители далеко. Продать квартиру? С ума сошла. Это твоя квартира. Она просто пытается надавить на тебя, чтобы ты меня выгнал. Не ведись.
Сергей посмотрел на мать, потом на жену. В его взгляде мелькнула надежда. Мать была так уверена! Может, и вправды Анна просто пугает?
— Мама права, — с трудом выдавил он, обращаясь к Анне, но глядя куда-то мимо. — Ты не пойдёшь на такой шаг. Это наша квартира. Наша жизнь. Мы всё уладим как-нибудь.
Это был выбор. Чёткий, окончательный. В момент высшего напряжения, когда решалась их совместная судьба, он выбрал не её, не их «мы». Он выбрал мать и её уверенность. Он предпочёл поверить в её блеф, чем в отчаяние собственной жены.
Анна не стала ничего больше говорить. Всё было сказано. Она увидела в его глазах не любовь, не борьбу, а трусливое желание отгородиться от проблемы, спрятаться за спину матери. Предательство было не в словах, а в этом взгляде.
Она молча развернулась, прошла мимо свекрови, которая стояла в дверях с едва заметной улыбкой победителя, и вышла из спальни. Она не пошла в гостиную. Она прошла в ванную, щёлкнула замком, села на крышку унитаза и накрыла лицо руками.
Слёз не было. Сначала. Потом они хлынули сами — тихие, беззвучные, бесконечные. Она плакала не от злости на него или на неё. Она плакала по тому, что умерло. По своему браку, который оказался химерой. По доверию, которое было растоптано. По дому, которого у неё больше не было. Она плакала от одиночества, которое было теперь не эмоцией, а констатацией факта. Она была одна. Совершенно, бесповоротно одна. А за дверью слышались приглушённые голоса двух самых близких людей, которые строили своё будущее. Будущее, в котором для нее не было места.
В ту ночь, за закрытой дверью ванной, Анна выплакала все слезы, на которые была способна. Когда они закончились, наступила странная, леденящая пустота. Она умылась холодной водой, посмотрела на свое отражение в зеркале: опухшие глаза, бледная кожа, следы страдания. И в глубине этих глаз что-то надломилось и застыло, превратившись во что-то твердое и незыблемое. Решение было принято. Война объявлена. Пора было переходить от обороны к стратегии.
На следующее утро она вышла из спальни преображенной. Не было натянутой улыбки, не было попыток заговорить. Было лишь абсолютное, ледяное спокойствие. Она позавтракала в тишине, помыла за собой чашку, собралась на работу.
— А что на ужин думаешь? — спросила Людмила Петровна, привычно роясь в холодильнике. Её тон был снисходительно-победительным.
— Я сегодня задержусь на работе, — ровно ответила Анна, надевая пальто. — Ужинайте без меня.
Она не ждала ответа и вышла. Это был первый выстрел. Она перестала быть участником их общей жизни. Она стала сторонним наблюдателем, квартирантом, соблюдающим нейтралитет.
Её поведение изменилось кардинально. Она перестала убирать за всеми. Помыла посуду — только свою. Подмела пол — только в коридоре до своей комнаты. Она завела в холодильнике свой контейнер с едой и подписала его. Перестала покупать продукты для общего стола. Если Людмила Петровна спрашивала: «Анна, молока нет!», она спокойно отвечала: «В магазине на углу продают».
Сергей сначала воспринял это с облегчением. Нет истерик — значит, смирилась. Но постепенно это спокойствие начало его раздражать, потом тревожить. Он пытался заговорить.
— Ань, может, сходим в кино? Как раньше?
— У меня много работы, — был неизменный ответ. Она не смотрела ему в глаза, её взгляд был направлен куда-то сквозь него.
Людмила Петровна же расцвела. Наконец-то эта строптивая невестка знает своё место! Она командовала на кухне, принимала гостей, переставляла мебель. Её голос в доме звучал всё громче и увереннее. Но иногда она ловила на себе взгляд Анны — не злой, не обиженный, а оценивающий, холодный, как у хирурга перед операцией. И это вызывало лёгкую, непонятную дрожь.
Анна тем временем действовала. Она купила маленький, но мощный диктофон. Он включался одним нажатием в глубине кармана её домашней кофты. Она фиксировала всё. Ссоры, которые Людмила Петровна затевала в её отсутствие с Сергеем, обвиняя его в недостаточном внимании. Её монологи за ужином о том, как правильно жить, и как невестка «ничего не понимает в жизни». Её разговоры с подругами по телефону, где она откровенно хвасталась: «Прижилась тут, конечно. Молодые-то под присмотром. Анна? Та сдулась, бунтовать перестала. Знает, кто в доме главный».
Однажды, «случайно» оставив свой планшет на кухне с включённым мессенджером, Анна получила доступ к переписке свекрови с той самой подругой Ниной. Скриншоты с откровенными цитатами («Серёжу своего в руки взяла, теперь он мамин мальчик, а не муж», «Квартиру ихнюю скоро как свою чувствовать буду, Анке тут делать нечего») аккуратно сохранились в зашифрованной папке.
Она собрала документы. Копию договора купли-продажи. Чеки за свои покупки в дом за последние годы. Распечатки банковских переводов, подтверждавших её вклад в общий бюджет и оплату части ипотеки (к счастью, она всегда переводила свою половину Сергею с пометкой «за квартиру»). Консультационное заключение юриста с печатью, где чётко прописывалось её уязвимое положение.
И последний штрих — она официально обратилась в психологический кризисный центр. Не за помощью, а за справкой. Зафиксировала на приёме у специалиста своё состояние: хронический стресс, тревожное расстройство, нарушения сна на почве постоянного психологического давления в семье со стороны родственницы мужа. Справка была составлена в нейтральных тонах, но её юридический вес был очевиден.
Прошёл месяц её тихой, методичной работы. Однажды вечером, когда Людмила Петровна смотрела сериал, а Сергей что-то искал в интернете, Анна вошла в гостиную. В руках у неё была не папка, а тонкая, плотная канцелярская папка-конверт.
— Сергей, — позвала она. Её голос был тихим, но в нём была такая несгибаемая сталь, что он мгновенно оторвался от монитора.
Она протянула ему конверт.
— Что это? — настороженно спросил он.
— Открой.
Он разорвал клапан и вытряхнул содержимое на журнальный столик. Несколько листов. Сверху лежала справка из психологического центра. Ниже — распечатанные скриншоты переписки его матери. Ещё ниже — распечатка выдержек из статей Уголовного кодекса РФ о доведении до самоубийства и психологическом насилии в семье, с подчеркнутыми маркером ключевыми фразами. В самом низу лежала чистая, незаполненная форма заявления в полицию о побоях (именно о побоях, это звучало серьёзнее) с пометкой «черновик».
Лицо Сергея побелело. Он лихорадочно перебирал бумаги.
— Что… что это всё значит? Ты что, собираешься…
— Я собираюсь защищаться, Сергей, — перебила она его. Её голос был ровным и негромким, но каждое слово падало, как молот. — Я собрала доказательства систематического психологического насилия в отношении меня в этом доме. Свидетельские показания (её голосовые записи), документальные подтверждения (переписка), заключение специалиста. Это — моя страховка.
Людмила Петровна выключила телевизор. В комнате повисла гробовая тишина.
— Ты смеешь… — начала она дрожащим от ярости голосом, но Анна впервые за все месяцы перебила свекровь.
— Я всё смею, Людмила Петровна. Мне терять больше нечего. Вы с сыном сделали из моего дома ад. Вы лишили меня чувства безопасности и покоя. Теперь у меня есть два пути. Первый — публичный скандал. Полиция, участковый, возможно, даже статья. Общественная огласка. Твои подружки, Нина Ивановна, узнают не из твоих победных реляций, а из официальных бумаг, что ты не мудрая мать семейства, а человек, которого обвиняют в домашнем терроре. Второй путь… — она перевела ледяной взгляд на Сергея, — второй путь мы обсудим с тобой наедине. Завтра. Ты знаешь мои условия. У тебя есть ночь, чтобы подумать.
Она не стала ждать реакции. Она развернулась и ушла в спальню. Впервые за все время не она закрывалась от них, а они остались сидеть в гостиной, оглушённые, раздавленные тяжестью этого тонкого конверта.
Через дверь Анна слышала сначала взрыв — истеричный крик Людмилы Петровны: «Да как она смеет! Врёт всё! Подделала!», потом сдавленный, испуганный голос Сергея: «Мама, тише… тут справка, печать… это же… это может быть серьёзно…», потом плач, потом долгое, тягостное молчание.
Анна прилегла на кровать, не раздеваясь, и смотрела в потолок. В груди не было триумфа. Был холод. Холод и пустота выжженного поля после битвы. Она наконец-то перестала быть жертвой. Она стала угрозой. И это было единственное, что у неё оставалось. Завтра наступит день переговоров. Или день последнего боя.
Тишина, наступившая после того, как Анна выложила на стол собранное досье, была гулкой и невыносимой. Она продлилась не больше минуты, но в ней уместилась целая вечность невысказанных обид, страхов и обречённости.
Первым взорвался, как и ожидалось, Сергей. Но это был не прежний гнев праведника, а испуганный, почти животный рык загнанного в угол зверя.
— Это шантаж! Чистейшей воды шантаж! — он схватил со стола лист со скриншотами переписки его матери и стал яростно комкать его. — Ты подслушивала! Ты взломала её телефон! Это уголовщина!
— Нет, — спокойно ответила Анна, оставаясь в дверном проёме. — Планшет был оставлен на кухне без пароля. Это называется беспечностью. А по закону, доказательства, добытые с нарушением, не всегда признаются недопустимыми, особенно в делах о домашнем насилии. Спроси своего юриста.
Она сделала ударение на «своём», давая понять, что знает о его тайных консультациях. Сергей побледнел ещё сильнее.
— И что ты хочешь? Денег? Чтобы мы на коленях умоляли?
— Я вчера назвала тебе свои условия. Они не изменились. Твоя мать съезжает. В течение недели. У неё есть деньги от продажи своей квартиры. Съёмная квартира, комната, общежитие — это теперь её забота. Не моя и не твоя.
В этот момент с дивана поднялась Людмила Петровна. Её лицо было багровым, жилы на шее набухли. Спектакль с давлением был забыт, её глаза метали молнии.
— Я НИКУДА не поеду! — проревела она, и её голос сорвался на визг. — Это мой дом! Я здесь прописана!
— Ты не прописана, — холодно парировала Анна. — И после этого, — она кивнула на стопку бумаг, — тебя здесь никогда не пропишут. Суд, даже самый лояльный, взглянув на эти материалы, не позволит тебе остаться в квартире, где есть пострадавшая от твоего психологического террора. Ты станешь обузой для сына не только в быту, но и в суде. Тебе это надо?
Людмила Петровна задохнулась от ярости. Она исказила рот, чтобы выкрикнуть новую порцию оскорблений, но тут в разговор вступил Сергей. Его голос был тихим, сдавленным, но в нём впервые за много месяцев прозвучала не покорность, а отчаянная решимость человека, пытающегося спасти то, что ещё можно спасти.
— Хватит, мама.
Она обернулась к нему, не веря своим ушам.
— Что?! Сыночек, ты что же, веришь этой…
— ХВВАТИТ! — крикнул он, и в его крике была вся накопленная усталость от этой войны, от вечного разрыва между двумя женщинами, от страха перед полицией, судом и позором. — Я сказал, хватит! Она… она всё рассчитала. Она пойдёт до конца. И проиграем… проиграем скорее всего мы.
Он опустился на стул и уставился на скомканный лист в своих руках. В его позе читалось окончательное поражение.
— Что ты предлагаешь? — спросил он Анну, не глядя на неё.
— Я уже предложила. Она съезжает за неделю. Я найду и оплачу первый месяц аренды комнаты. Дальше — её проблемы. Ты остаёшься жить с ней, помогаешь, переезжаешь к ней — это твой выбор. Я подаю на развод. Квартиру мы продаём, деньги делим пополам. Или ты выкупаешь мою долю по рыночной стоимости. Я уезжаю.
— Развод… — прошептал он, и в этом слове не было уже ни боли, ни удивления. Была лишь констатация факта, к которому он сам всё и вёл.
— Да, Сергей. Ты сделал свой выбор давно. Я просто оформляю его документально.
Людмила Петровна, увидев, что сын сломлен, попыталась взять инициативу в свои руки старым проверенным способом. Она ахнула, схватилась за сердце и начала тяжело, преувеличенно дышать.
— Ой… сердце… сынок, вызови «скорую»… я не переживу этого…
Но магия не сработала. Сергей поднял на неё глаза. В них не было ни тревоги, ни сочувствия. Только усталое, почти отстранённое наблюдение.
— Не надо, мама. Никто «скорую» вызывать не будет. Ты сильная. Ты всегда находила выход. Найдёшь и сейчас. Собирай вещи.
Это было последней каплей. Взгляд свекрови помутнел от ненависти, направленной теперь на обоих. Она выпрямилась, её «приступ» прошёл мгновенно.
— Так-так… Меня, мать родную, на улицу? Ради этой… стервы? Ну смотри, Сергей, смотри! Останетесь вы с ней вдвоём в этой пустой конуре! Без души, без тепла! Она тебя сожрёт и выплюнет! И помяни моё слово, придёшь ко мне потом на коленях ползать, а я тебе дверь не открою! Будешь знать, как мать предавать!
Она выпалила это на одном дыхании, потом, сгорбившись, но с царственным видом, пошла в свою комнату, громко хлопнув дверью. Через мгновение оттуда донёсся звук хлопающих чемоданных замков и приглушённое, но яростное рыдание.
Сергей сидел, опустив голову. Анна медленно вышла в коридор и начала собирать свои вещи. Она не стала брать много: один чемодан с одеждой, папку с документами, ноутбук. Всё остальное — мебель, посуда, воспоминания — пусть остаётся здесь. Это уже не её жизнь.
Через три дня Людмила Петровна, мрачная и молчаливая, в сопровождении сына переехала в снятую Анной однокомнатную квартиру на окраине. Сергей вёз её вещи, его лицо было каменным.
Ещё через неделю Анна подписала заявление о согласии на продажу их общей квартиры. Риелтор уже вёл переговоры с покупателями. Сергей молча поставил свою подпись рядом.
В день, когда договор купли-продажи был заключён, Анна пришла в пустую, выметенную квартиру в последний раз. Солнечный луч играл на пылинках в воздухе. Здесь не осталось ни её книг на полках, ни её запаха на кухне. Было тихо. Убийственно тихо.
Она постояла посреди гостиной, где когда-то смеялись, спорили и мечтали. Где потом лилась ненависть и звучали тяжёлые слова. Ничего. Никаких чувств. Только лёгкое онемение и странная, непривычная лёгкость в груди. Она обрела свободу, заплатив за неё целым миром, который когда-то называла своим.
Она повернулась, вышла в подъезд и закрыла дверь. Щёлкнул замок. Не громко, но окончательно. Символично.
Сергей в тот день был у матери, помогая ей «осваиваться». Он теперь жил между её съёмной квартирой и временным жильём у друга. Их союз, триумфально начавшийся с продажи её квартиры, теперь представлял собой унылое, обременённое взаимными обидами и упрёками сосуществование. Он получил то, чего хотел: быть рядом с мамой. Но цена оказалась выше, чем он мог предположить. Он потерял жену, дом и покой. И теперь ему предстояло делить с матерью не радость, а бремя её одиночества и свою собственную пустоту.
Анна же вышла на улицу. В её кармане лежала карта с суммой, половиной от продажи квартиры. Перед ней был город, огромный и безразличный. Она сделала первый шаг, потом второй. Шла, не оглядываясь. Впереди была неизвестность. Но это была ЕЁ неизвестность. Её жизнь. Выстраданная, оплаченная дорогой ценой, но наконец-то принадлежащая только ей одной. Война закончилась. Не победой, а перемирием, при котором у каждой из сторон остались лишь руины. И только ей одной предстояло теперь решать, что строить на этом пепелище.