—Петрович, как там у меня дела? Отпускает вроде? — слабый голос старушки доносился с высокой кровати, заваленной пуховыми подушками.
— Отпускает, Никитична, отпускает, — Иван Петрович аккуратно свернул манжету тонометра и уложил ее в потертый рыжий чемоданчик. — Цифры хорошие, сто сорок на девяносто. Для твоих лет — хоть в космос, но лучше просто на печи полежать. Таблетки я тебе на столе оставил, по схеме пей, как учил. И с солеными огурцами завязывай, слышишь?
— Да как же без них, родимый? — всплеснула руками хозяйка. — Картошечка-то пустая в горло не лезет.
— А ты маслом сдобри, постным, пахучим. Сердце, оно, Никитична, тоже отдыха просит.
Бабушка благодарно перекрестила его сухой рукой:
— Спаси тебя Христос, Ваня. Золотой ты мужик. Одинок только, вот беда. Тебе бы хозяйку в дом...
Иван лишь криво усмехнулся в густые усы, застегивая тулуп.
— Ступай, Никитична. Отдыхай. Мне еще до дому добраться надо, пока метель дорогу не перекрыла.
В тот год зима пришла в тайгу рано и сразу заявила о своих правах жестоко и бескомпромиссно. Она накрыла мир тяжелым белым одеялом, под которым стихли все звуки, кроме стона старых корабельных сосен и редкого, похожего на выстрел, треска мороза, ломающего ветки. Иван Петрович, пятидесятитрехлетний фельдшер, знал эти звуки наизусть. Вся его жизнь прошла здесь, среди бескрайних лесов, где расстояние измерялось не километрами, а часами, а то и сутками пути, а время текло иначе, чем в больших городах — гуще, медленнее, честнее.
Его старенький «УАЗ», который местные ласково называли «буханкой», а сам Иван иногда в сердцах именовал «танком», надрывно гудел, пробиваясь сквозь снежную колею проселочной дороги. Дворники метались по стеклу, счищая налипающие комья, но едва справлялись. Свет фар выхватывал из темноты лишь пляшущие в диком танце снежинки и бесконечные стволы деревьев, стоящих плотной, молчаливой стеной.
Иван возвращался с дальнего вызова. На хуторе «Кедровая падь», километрах в сорока от поселка, у той самой Никитичны поднялся гипертонический криз. Дорога туда заняла почти два часа, обратно обещала быть еще дольше. Он просидел с пациенткой до темноты, пока краска не вернулась на ее восковое лицо, напился крепкого чаю с моченой брусникой и только тогда, успокоенный, поехал домой.
В салоне «буханки» пахло бензином, старым дерматином и немного лекарствами — вечным спутником его профессии. Печка гудела, пытаясь согреть железную коробку, но холод все равно просачивался через щели, хватая за ноги.
Дома его никто не ждал. Уже три года как.
Мысль эта, привычная и тупая, как ноющая зубная боль, снова кольнула сердце. Тишина в его избе была тяжелее, чем тишина в лесу. В лесу жизнь просто замирала, чтобы весной, с первыми ручьями, вспыхнуть вновь буйством красок и звуков. А в его доме тишина поселилась навсегда после ухода жены, Анны. Рак сгорел ее за полгода, оставив Ивана одного посреди этой бесконечной тайги. Он привык к одиночеству, как привыкают к хронической боли в спине или к шраму на руке — просто перестал обращать на нее внимание, выполняя свою работу день за днем, механически, но добросовестно.
Дорога делала крутой, коварный поворот у Волчьего оврага. Место это пользовалось дурной славой: здесь часто наметало сугробы выше человеческого роста, а летом в низине клубились туманы. Иван сбавил скорость, переключаясь на пониженную передачу. Метель усиливалась, и видимость стала почти нулевой — мир сузился до пятна света перед капотом.
Вдруг фары выхватили что-то на обочине. Какой-то серый, неправильной формы бугорок, не похожий ни на камень, ни на упавшую ветку, ни на ледяную кочку. Что-то в этом силуэте было живое, чужеродное для мертвой снежной глади.
Иван притормозил. Сердце, привыкшее к неожиданностям медицинской службы и суровым сюрпризам тайги, екнуло.
— Что за наваждение... — пробормотал он, вглядываясь в лобовое стекло.
Он мог бы проехать мимо. Мало ли что валяется у дороги? Но интуиция, та самая, что помогала ставить диагнозы там, где пасовали приборы, заставила его остановиться. Он заглушил мотор, и тайга мгновенно обрушилась на него своей оглушительной, звенящей тишиной.
Взяв тяжелый аккумуляторный фонарь, фельдшер вышел из машины. Ветер тут же швырнул горсть колючего снега в лицо. Снег скрипел под унтами — звук был резким, громким.
Серый комочек шевельнулся. Едва заметно, словно от ветра, но Иван увидел.
Он подошел ближе, увязая в снегу по колено, и присел. Луч фонаря осветил маленькое, сжавшееся в комок существо. На Ивана смотрели два испуганных, но уже начавших мутнеть от смертельного холода глаза цвета янтаря.
Это был волчонок. Совсем крохотный, месячный, не больше. Уши были прижаты, хвост поджат. Он сидел неподвижно, вжавшись в сугроб, наполовину занесенный снегом, и даже не пытался рычать или скалить молочные зубы. Шерсть его покрылась инеем, превратившись в ледяной панцирь, а маленькое тело била крупная, непрекращающаяся дрожь.
— Ну, здравствуй, горемыка, — тихо сказал Иван, стараясь, чтобы голос, огрубевший от мороза и табака, звучал мягко. — Ты чего здесь один? Где мамка-то?
Волчонок не ответил, только моргнул, стряхивая снежинку с ресниц. Иван поднялся и осмотрелся. Волк — зверь стайный, мудрый. Волчица никогда не бросит детеныша на дороге, если она жива. Никогда.
Он поднял луч фонаря выше и посветил в сторону леса, туда, где чернели густые еловые лапы.
Метрах в двадцати, под огромной разлапистой елью, защищавшей пятачок земли от снегопада, снег был взрыт. Белое покрывало было исполосовано и окрашено в темный, бурый цвет. Иван, чувствуя нехороший холодок внутри, пошел туда, продираясь сквозь кустарник.
Картина, открывшаяся ему, была печальной, жестокой, но, увы, привычной для суровых таежных законов, где жизнь и смерть ходят рука об руку.
Волчица лежала неподвижно, на боку. Ее бок был разодран страшным ударом. Рядом с ней лежали еще два маленьких пушистых комочка — братья или сестры найденыша. Они уже не дышали, превратившись в ледяные статуи.
Опытный глаз таежника сразу определил виновника. Следы вокруг были широкие, когтистые, тяжелые, вдавленные глубоко в мерзлую землю.
— Шатун... — выдохнул Иван, и пар вырвался изо рта облачком.
Медведь. Не залегший в спячку из-за голода или разбуженный лесорубами, он бродил по лесу, злой, безумный, готовый убивать все живое. Он наткнулся на логово. Трагедия разыгралась быстро. Мать защищала детей до последнего, отвлекая чудовище на себя, дав шанс одному — самому шустрому или удачливому — убежать к дороге. И этот один теперь замерзал на обочине, ожидая своего конца.
Иван снял шапку, несмотря на мороз, постоял минуту, отдавая дань уважения материнскому подвигу зверя. Потом вернулся к машине, достал из багажника саперную лопатку, которую возил с собой всегда. Земля была мерзлой, как камень, но под елью, укрытой толстым слоем хвои, копать было немного легче. Он рубил корни, откидывал землю, потел, несмотря на минус тридцать. Он не мог оставить их так — на потеху воронам и лисам. Это было бы неправильно, не по-людски, не по-Божески.
Закончив печальную работу и соорудив небольшой холмик, он вернулся к выжившему. Волчонок все так же сидел у переднего колеса «УАЗа», словно понимал: идти ему некуда, а эта железная громадина — его единственный, пусть и призрачный, шанс.
— Поехали, брат, — Иван расстегнул свой толстый овчинный тулуп. — Места у меня много, тепло найдем. А там видно будет.
Он осторожно, опасаясь укуса, протянул руку в рукавице. Но зверь не кусался. Иван взял его. Тот был на удивление легким, почти невесомым — кожа да кости. Волчонок не сопротивлялся, лишь уткнулся мокрым ледяным носом в теплый шерстяной свитер фельдшера и затих. Иван чувствовал, как постепенно, очень медленно унимается дрожь маленького тела, согреваемого теплом человеческой груди.
Всю дорогу до поселка Иван Петрович думал о том, что он делает. Взять волка в дом — это не котенка приютить. Это дикий зверь, лесной дух, хищник по праву рождения. Но оставить его там означало убить. А спасать жизни было его профессией, призванием и, пожалуй, единственной религией, независимо от того, чья это жизнь — человека или зверя.
Первые дни были самыми трудными. Волчонок, отогревшись, проявил характер. Он отказывался от еды, забивался в самый темный угол под кроватью и сверкал оттуда желтыми, полными недоверия глазами. Он шипел, когда Иван пытался приблизиться.
Иван не давил. Он знал: терпение — ключ ко всему. Он ставил миску с теплым молоком, в которое добавлял глюкозу и мелко нарезанное сырое мясо, рядом с кроватью и уходил заниматься своими делами, делая вид, что не замечает гостя. Он чинил розетки, читал книги, перебирал свои медицинские журналы.
Ночью, сквозь сон, Иван слышал, как цокают маленькие коготки по дощатому полу. Волчонок выходил на разведку. Слышалось лакание, потом шорох возвращения в укрытие. Утром миска была чиста до блеска.
— Вот и молодец, — говорил Иван в пустоту комнаты, улыбаясь. — Жить будем. Аппетит есть — значит, смерть отступила.
Имя пришло само собой через неделю. Однажды вечером, когда за окном выла вьюга, Иван открыл дверцу печи, чтобы подбросить дров. Волчонок, осмелевший от голода и любопытства, выбрался из своего угла и сел напротив огня. Отблески пламени плясали в его янтарных глазах, делая их похожими на два маленьких раскаленных уголька, живущих своей жизнью.
— Огонек, — произнес Иван вслух. Звучало тепло. — Будешь Огоньком. Ты ведь тоже рыжий от огня сейчас.
Зверь дернул ухом, посмотрел на человека, словно пробуя звук на вкус, и не ушел.
Огонек рос быстро, пугающе быстро. К весне неуклюжий, лохматый комочек превратился в голенастого подростка с непропорционально большими лапами, мощной грудью и внимательным, изучающим взглядом. Он не был собакой, и Иван это прекрасно понимал, видя разницу каждый день.
Огонек не лаял — он вообще редко издавал звуки. Он не вилял хвостом попусту, приветствуя хозяина. Он не заглядывал подобострастно в глаза, выпрашивая подачку. Его привязанность выражалась иначе — сдержанно, с достоинством.
Когда Иван сидел вечером в кресле с книгой, Огонек подходил неслышно, как тень, и клал тяжелую лобастую голову ему на колено. Он мог стоять так часами, замерев, пока рука человека перебирала густую, жесткую серую шерсть за ушами. Это было молчаливое братство двух одиночеств, нашедших друг друга в снежной пустыне.
Волк оказался на удивление умным. Он быстро понял границы дозволенного: не трогал мебель, не грыз обувь (что было бы непростительно для охотничьей собаки, а для волка и подавно удивительно), не лез на кровать без разрешения. Но он спал в ногах у Ивана, поверх одеяла, и фельдшер впервые за три года перестал просыпаться от холода пустой постели. Тяжесть зверя в ногах дарила покой.
Однако природа брала свое. Огонек не любил замкнутых пространств. Когда он вырос, держать его в доме стало тесно. Иван построил ему просторный вольер во дворе, утеплил будку войлоком, но дверь в вольер никогда не запиралась. Волк свободно бродил по участку, огороженному высоким, в два с половиной метра, забором.
Проблемы начались, когда снег сошел, земля подсохла, и люди стали чаще выходить на улицы, заниматься огородами, гулять.
Соседи начали замечать странного «пса» у фельдшера. Он двигался не как собака — пружинисто, стелющимся шагом, всегда держа голову чуть опущенной.
— Иван Петрович, а чего это у твоего кобеля глаза такие... недобрые? — спросила как-то Зинаида, продавщица в местном сельпо, взвешивая Ивану крупу. — Желтые, как у черта. Прямо душу вынимают.
— Нормальные глаза, Зин, — отмахивался Иван, забирая пакет. — Умные просто. Не чета вашим пустолайкам.
Но шила в мешке не утаишь. Кто-то из старых охотников, проходя мимо забора Ивана, заглянул в щель и увидел Огонька, играющего с березовым поленом. Он перекусывал толстую деревяшку одним движением челюстей. Охотник замер, побледнел, узнав характерный профиль и скошенную к хвосту спину, и быстрым шагом направился к главе поселковой администрации.
Вечером того же дня к воротам Ивана пришла делегация. Участковый Паша, молодой парень, которого Иван еще от кори лечил в детстве, глава администрации и трое местных мужиков с хмурыми лицами.
— Петрович, выходи! Разговор есть!
Иван вышел на крыльцо. Огонек бесшумно возник рядом, прижавшись плечом к ноге хозяина. Он не рычал, шерсть на загривке лежала гладко, но он внимательно, не мигая, смотрел на пришедших. Люди невольно попятились, кто-то схватился за вилы.
— Петрович, ты это... с ума сошел? — без обиняков начал участковый, нервно теребя кобуру. — Это ж волк! Настоящий серый! Ты кого пригрел?
— И что? — спокойно спросил Иван, положив руку на холку зверя. — Я его спас. Выкормил. Он мой друг.
— Друг?! — взвизгнул один из мужиков. — Это убийца! Он же вырастет, передушит всех! Детей напугает! Инстинкт, Петрович, против природы не попрешь. Сколько волка ни корми, он все в лес смотрит. Это бомба замедленного действия!
— Он меня не трогает. И вас не тронет, если лезть не будете. Он со двора не выходит.
— Сегодня не выходит, а завтра? Забор подкопает, перепрыгнет! В общем так, Иван. Мы тебя уважаем, ты нас всех лечишь, золотые руки у тебя. Но зверя в поселке держать нельзя. Это закон. Убирай его. Или мы охотников вызовем. У нас предписание будет. Не бери грех на душу, не заставляй нас стрелять у тебя во дворе.
Иван смотрел на их перекошенные страхом лица и понимал: они правы. Не в том, что Огонек злой — они его не знали. А в том, что страх людей — страшная сила. Страх рождает агрессию. Если кто-то со страху кинет в волка камнем или выстрелит, Огонек ответит. Защитит себя или хозяина. И тогда прольется кровь. И виноват будет он, Иван.
Всю ночь он не спал. Сидел на крыльце, курил одну за одной. Огонек, чувствуя тяжелое, черное настроение хозяина, не отходил от него ни на шаг. Он тыкался мокрым носом в ладонь, тихо скулил, заглядывая в лицо, словно спрашивая: «Что случилось? Я что-то сделал не так?».
— Прости меня, брат, — шептал Иван, гладя жесткий загривок, и слезы, скупые мужские слезы, текли по щекам, теряясь в бороде. — Не место тебе среди людей. Люди — они такие... Боятся того, чего не понимают. А чего боятся — то уничтожают. Я должен тебя спасти. Снова.
На рассвете, пока поселок спал, Иван завел «буханку». Огонек, привыкший к поездкам, радостно запрыгнул на переднее сиденье — он любил смотреть в окно. Но в этот раз Иван не взял с собой ни медицинскую сумку, ни привычный термос. Только ружье (на всякий случай, в лесу всякое бывает, но не для друга) и мешок с мясом на прощание.
Они ехали долго, часа четыре. Иван выбирал самые глухие, давно заброшенные лесовозные дороги, уходя все дальше в сердце тайги, туда, где связь не ловит, где запах человека — редкость, где властвуют исконные законы дикой природы.
Машина остановилась на краю большой, залитой утренним солнцем поляны, окруженной вековыми кедрами. Воздух здесь был таким чистым и густым, что с непривычки кружилась голова. Пахло прелой хвоей, мокрой землей, смолой и свободой.
Иван вышел из машины, обошел ее и открыл пассажирскую дверь.
— Выходи, Огонек. Приехали.
Волк спрыгнул на высокую траву, усыпанную росой. Он вдохнул воздух, прислушался. Его уши вращались, как локаторы, ловя тысячи звуков, недоступных человеческому слуху: писк мыши под корнями, крик кедровки, шум ручья.
— Ну вот, — голос Ивана дрогнул и сорвался. Он прокашлялся. — Это твой дом, Огонек. Настоящий дом. Здесь нет заборов, нет злых людей. Здесь ты сам себе хозяин.
Волк посмотрел на него. В этом долгом, пронзительном взгляде не было упрека, только бесконечное, древнее понимание и, как показалось Ивану, глубокая грусть. Огонек подошел, встал на задние лапы, положив передние, тяжелые и мощные, Ивану на плечи. Они стояли так минуту — человек и зверь, фельдшер и спасенный им хищник, глядя глаза в глаза. Иван чувствовал биение сердца волка, его животное тепло, его скрытую силу.
— Иди, — Иван мягко оттолкнул его, чувствуя, как разрывается сердце. — Иди и не возвращайся к людям. Люди опасны. Забудь меня. Живи.
Огонек опустился на четыре лапы. Он сделал несколько шагов к лесу, остановился, оглянулся через плечо. Иван махнул рукой, словно прогоняя.
— Иди же! Ну!
Волк развернулся и побежал. Сначала рысцой, потом перешел на широкий галоп. Его серый мех мелькал среди коричневых стволов, пока не слился с тенями леса, став частью пейзажа.
Иван долго стоял у остывающей машины, глядя в ту точку, где исчез друг. Ему казалось, что вместе с волком ушла часть его души, вырвали кусок живого мяса. Но потом, когда он вдохнул полной грудью, он вдруг почувствовал странное облегчение. Он сделал правильно. Он вернул долг природе. Лес вокруг не казался враждебным. Он словно стал тише, мягче. Словно тайга приняла его дар и теперь смотрела на него не как на чужака, а как на своего, как на равного.
Назад он ехал медленно, не включая радио. В доме снова стало пусто, но это была уже другая пустота — не тоскливая и безнадежная, а светлая, наполненная памятью и гордостью за того, кого он воспитал.
Прошло три года. Жизнь в поселке текла своим чередом, размеренно и предсказуемо. Ивану Петровичу исполнилось пятьдесят шесть. Седины в бороде прибавилось, морщины у глаз стали глубже, напоминая лучики, но руки оставались такими же твердыми и надежными, когда он накладывал швы лесорубам или делал уколы капризным детям.
Со временем страсти по поводу волка улеглись. Люди забыли об Огоньке, занятые своими повседневными заботами: заготовкой дров на зиму, урожаем картошки, ценами на бензин. Но Иван начал замечать странности.
Зимы в тех краях были суровыми, снежными, и волки нередко подходили к поселку, гонимые голодом. То у одного хозяина собаку прямо с цепи снимут, то овцу задерут, если загон плохой. Охотники устраивали облавы, ставили красные флажки, ругались на серых разбойников.
Но беда всегда обходила дом Ивана стороной. Более того, его хозяйство словно оказалось под невидимым защитным куполом. Его куры гуляли смелее, чем у других, и лисы их не таскали. Его новый пес, старенький дворняга Полкан, взятый из приюта на замену тишине, спал в будке спокойно, даже когда соседские собаки надрывались от лая, чуя лесных гостей.
Иван догадывался, в чем дело, но молчал. Иногда, выходя ночью на крыльцо покурить, он видел на границе леса, там, где начинался его участок, пару зеленых огоньков глаз. Они не приближались, просто наблюдали. Иван кивал в темноту, тушил папиросу и уходил спать, чувствуя себя в абсолютной безопасности. Это был его ангел-хранитель, его серый призрак.
Это была его тайна. Тайна о том, что добро не исчезает бесследно, оно возвращается, иногда в самом неожиданном обличье.
В доме по соседству, который пустовал несколько лет после смерти старых хозяев, появилась жизнь. Туда въехала Мария — женщина лет сорока пяти, тоже вдова. Она переехала из города, продав квартиру, чтобы быть ближе к земле, подальше от городской суеты, шума и горьких воспоминаний, которые преследовали ее в бетонных стенах.
Мария была женщиной крепкой, статной, с добрым, но грустным лицом. В глазах ее застыла та же печать одиночества, что и у Ивана. Она завела козу Белянку, десяток пестрых кур, разбила образцовый огород. С Иваном они общались вежливо, по-соседски, но отстраненно: здоровались через забор, обсуждали погоду, виды на урожай. Иван пару раз помогал ей: то полку на кухне прибить, то, когда она палец сильно порезала серпом, делал профессиональную перевязку.
Но близко они не сходились. Оба словно боялись нарушить свои выстроенные маленькие миры, боялись снова пустить кого-то в душу, привыкнуть и снова потерять. Боль потери учит осторожности.
Однажды хмурым ноябрьским утром, когда первый снег уже припорошил землю, к Ивану прибежала Мария. Она была бледна как полотно, руки тряслись, на глаза наворачивались слезы ужаса.
— Иван Петрович! Ваня! Помогите, ради бога! Там... там такое!
Иван, не задавая вопросов, схватил чемоданчик (профессиональная привычка!), накинул куртку и побежал за ней, ожидая увидеть травму или болезнь.
У Марии на заднем дворе творился настоящий хаос. Забор, отделявший огород от леса, был сломан. Не просто подгнил и упал от ветра, а был выломан с чудовищной силой — толстые доски разлетелись в щепки, столбы покосились, сетка рабица была порвана, как марля.
— Я утром вышла кормить птицу, а там... — всхлипывала Мария, кутаясь в шаль. — Думала, все, конец. Волки, наверное. Или медведь.
Иван внимательно осмотрел место происшествия. Следы на снегу были. Волчьи. Очень крупные, намного крупнее обычных. Он сразу узнал этот почерк, эту широкую лапу, хотя она стала еще мощнее за прошедшие годы.
— А скотина? — быстро спросил он. — Коза, куры? Все живы?
— В том-то и дело! — Мария развела руками, и в ее голосе звучало искреннее недоумение. — Все целы! Коза в сарае стоит, жует, даже не испугалась, молока дала как обычно. Куры все на месте, ни перышка не пропало. Забор в щепки, ворота нараспашку, а никого не тронули. Как будто... специально сломали. Чтобы пройти? Или чтобы напугать?
Иван нахмурился, почесал бороду. Это было странно. Хищник не тратит энергию на вандализм. Если волк ломает препятствие, он идет за добычей, за мясом. А тут — словно хулиган прошел, показал силу и ушел.
— Не бойтесь, Мария Федоровна, — успокоил он соседку, хотя сам был озадачен. — Видать, спугнул кто-то. Или молодой зверь дурью маялся, силу пробовал. Я вам помогу починить. Негоже с дырой в лес жить.
Весь день до самого заката Иван провозился с забором. Он принес свои инструменты, нашел в сарае новые столбы, прибивал доски, укреплял сетку. Работа спорилась. Мария крутилась рядом, не зная, чем отплатить. Она подавала гвозди, держала доски, а потом принесла большой термос с горячим чаем на смородиновом листе и домашние пирожки с капустой.
Они устроили перекур, сидя на бревнах. Разговор завязался сам собой. Впервые за долгое время Иван рассказывал кому-то о своей работе, о смешных и грустных случаях на вызовах, о том, как тайга меняется весной. А Мария делилась историями о своей прошлой жизни, о работе бухгалтером, о муже, которого потеряла из-за болезни сердца, о том, как тяжело привыкать к деревенскому быту.
К вечеру работа была закончена. Забор стоял крепче прежнего, сияя свежими досками.
— Спасибо вам, Иван Петрович, — сказала Мария, глядя на него с нескрываемой теплотой. — Что бы я без вас делала? Одна, в лесу... Страшно стало утром, хоть волком вой.
— Не бойтесь, — Иван улыбнулся, и улыбка эта вышла неожиданно мягкой. — Я рядом. За стеной. Если что — стучите в стену, услышу. Или просто кричите.
Вечером, сидя у себя дома, Иван анализировал случившееся. Зачем Огонек (а он ни на секунду не сомневался, что это был он) сломал забор и ушел? Это не вязалось с поведением дикого зверя. Волк — прагматик. Тут было что-то другое.
Слух о сломанном заборе, конечно, быстро разлетелся по поселку. Местные мужики-охотники в магазине бурно обсуждали происшествие, приукрашивая детали.
— Это волк-одиночка, — авторитетно заявил дед Степан, старейший егерь, пуская кольца дыма. — Матерый, наглый. Раз забор ломает, значит, человека не боится. Сегодня кур не тронул, брезгует, а завтра в дом полезет. Нельзя такого оставлять рядом с жильем.
Охотники решили устроить облаву. Но снега было мало, на лыжах не пойдешь, а пешком за волком не угонишься. Решили ставить капканы. Жестокое, но эффективное средство.
— Мы ему тропу перекроем, — планировали они, расстелив карту на прилавке. — Он к дому вдовы приходил, своим следом вернется. Там, у оврага, как раз бутылочное горлышко. Не промахнемся.
Иван стоял в очереди за хлебом, слушал это, и сердце его сжималось от ужаса и бессилия. Он не мог сказать: «Не трогайте, это мой воспитанник». Его бы просто не поняли, подняли бы на смех, а может, и в психушку бы сдали. Но допустить гибели Огонька он не мог.
Вечером того же дня он видел в окно, как группа охотников на снегоходе направилась к лесной опушке, туда, где проходила звериная тропа.
Ночь была лунной, морозной, светлой как днем. Иван дождался, пока в поселке погаснут огни. Надел белый маскхалат, который остался у него еще со времен охотничьей молодости, взял длинную прочную палку и вышел из дома, крадучись как вор.
Он знал этот лес как свои пять пальцев. Он знал логику охотников. Места установки капканов были «читаемы» для любого опытного таежника — узкие проходы между буреломом, выходы к воде, места, где зверь обязательно поставит лапу.
Иван шел тихо, стараясь не скрипеть снегом. Холод пробирал до костей, но он не чувствовал его — адреналин грел кровь. Страх за друга гнал его вперед.
Первый капкан он нашел быстро. Железные челюсти были искусно присыпаны снегом, а рядом лежала приманка — кусок пахучего тухлого мяса. Иван осторожно, длинной палкой нажал на «язычок» капкана. Раздался резкий, сухой лязг, железо сомкнулось на сухой ветке, перекусив ее пополам. Иван отбросил капкан в сторону, в сугроб, засыпал снегом следы.
Так он прошел по тропе и обезвредил пять ловушек. Это была опасная игра. Если бы охотники узнали, кто портит их промысел, Ивану не поздоровилось бы. В тайге свои законы, и вмешательство в чужую охоту не прощается, могут и избу спалить. Но Иван знал: он защищает не просто зверя, он защищает члена семьи.
Возвращаясь, уже у самого дома, он заметил тень у кромки леса. Тень не убегала. Она стояла неподвижно и смотрела.
— Уходи, дурак, — прошептал Иван одними губами, глядя в темноту. — Убьют ведь. Уводи стаю, если есть. Не ходи сюда. Я не всегда смогу тебя прикрыть.
Тень качнулась, словно кивнула, и растворилась в воздухе.
На следующий день охотники вернулись злые и озадаченные. Капканы сработали вхолостую.
— Черт знает что! — ругался Степан. — Ветка упала, что ли? Или зверь такой хитрый пошел, палкой тычет?
— Может, дух лесной шалит? — посмеивались другие, но в глазах их был суеверный страх.
Иван молчал, сосредоточенно перебирая лекарства в медпункте. Но внутри у него пело тихое торжество.
После случая с забором отношения Ивана и Марии изменились кардинально. Формальное соседство переросло в крепкую дружбу. Иван стал чаще заходить к ней — то дров наколоть про запас, то снег с крыши скинуть, то просто узнать, как дела. Мария в ответ всегда накрывала на стол, пекла пироги, угощала вареньем. Им было интересно друг с другом.
Однажды вечером в поселке отключили свет — обычное дело для зимней тайги, где провода рвутся от ветра под тяжестью наледи. Мария, напуганная темнотой и воем ветра, пришла к Ивану с керосиновой лампой.
— Одной страшно, — призналась она, виновато улыбаясь. — Ветер воет в трубе так, будто кто-то в окна скребется. Можно я у вас посижу, пока не починят?
— Конечно, проходите, — обрадовался Иван.
Они сидели на кухне, при мягком, живом свете лампы и печного огня, который бросал причудливые тени на стены. На столе стоял пузатый чайник, вазочка с малиновым вареньем и простые сушки. Было уютно.
— Знаете, Иван Петрович, — вдруг сказала Мария, глядя на огонь в печи. — Я ведь думала, что жизнь моя кончилась. Когда муж умер, все серым стало, безвкусным. А сюда приехала — вроде легче, природа лечит, тишина. Но одиночество... оно как зубная боль, ноет и ноет, не отпускает. Вечерами особенно тошно.
— Знаю, — кивнул Иван серьезно. — У меня так же. Жена ушла, и словно свет выключили во всем мире. Работа спасала, да вот... Огонек еще был. Он меня держал.
— Огонек? — переспросила Мария. — Это кто? Собака?
Иван, сам не зная почему, вдруг решил открыться. Он рассказал ей все. Про тот зимний вечер, про волчонка на обочине, про убитую мать, про то, как растил его, как прятал от людей под кроватью, как учил не выть, и как отпустил, разрывая сердце. Он боялся, что Мария осудит, испугается — все-таки волк, хищник, который недавно сломал ей забор.
Но Мария слушала внимательно, не перебивая, и глаза ее наполнялись слезами. Она смотрела на него новыми глазами.
— Господи, какой вы человек, Ваня... — тихо сказала она, впервые назвав его просто по имени, без отчества. — Спасти дикого зверя, душу в него вложить, воспитать... У вас сердце огромное.
Она накрыла его широкую ладонь своей рукой. Ладонь была теплой, мягкой и такой нужной.
— А забор... — она вдруг улыбнулась сквозь слезы, и догадка озарила ее лицо. — Знаешь, я ведь тоже тогда подумала, что странно это. Не по-звериному. Словно кто-то хотел внимания привлечь. Может, он хотел, чтобы ты ко мне пришел? Чтобы мы наконец-то заговорили не только о погоде?
Иван замер. Эта мысль, простая и гениальная в своей невероятности, пронзила его.
Огонек знал запах Ивана — запах своего «отца». Он наверняка чувствовал и запах Марии — одинокой женщины по соседству. Волки — существа социальные, стайные. Для них одиночество противоестественно, гибельно. Стая должна быть вместе, должна быть сильной. Огонек, в своем волчьем понимании мира, видел двух одиноких «членов стаи», живущих рядом, но порознь. И он решил... подтолкнуть их. Сломать преграду. Буквально снести забор между ними.
— Выходит, он нас сосватал? — усмехнулся Иван, чувствуя, как к горлу подкатывает ком нежности.
— Выходит так, — тихо ответила Мария и сжала его руку крепче.
В этот вечер они проговорили до рассвета. А когда дали свет, расходиться уже не хотелось.
Зима сменилась весной, бурной, звонкой. Иван и Мария стали парой. Это произошло естественно и просто, без лишних слов и драм, словно так было предначертано свыше. Просто в какой-то момент стало понятно, что жить в двух разных домах глупо и холодно, когда можно жить в одном, где теплее и радостнее. Мария перебралась к Ивану, и суровый холостяцкий быт фельдшера преобразился. На окнах появились кружевные занавески, на столе — скатерть, на подоконниках — цветы, а в воздухе — постоянный запах сдобы и женских духов.
Но история с Огоньком не была закончена.
В начале лета, когда лес уже оделся в густую, сочную зелень, а комары еще не успели озвереть, Иван и Мария пошли собирать черемшу. Они ушли далеко, километров за семь от поселка, к тому самому оврагу, где когда-то стояли капканы.
Иван шел первым, раздвигая ветки, Мария шла следом с корзиной. Вдруг он резко остановился и поднял руку, призывая ее замереть и не шуметь.
— Тихо, Маша. Смотри.
На большой солнечной поляне, среди высокой травы и желтых купальниц, играли волчата. Четверо пушистых, неуклюжих, толстолапых комочков кувыркались, рычали тонкими голосами и гонялись друг за другом, ловя хвосты.
Чуть поодаль, в тени березы, лежала волчица — красивая, светлая, поджарая, внимательно наблюдающая за потомством.
А на краю поляны, сидя на небольшом возвышении, поросшем мхом, как на лесном троне, находился он. Огонек.
Он стал огромным, настоящим матерым волком. Его грудь раздалась вширь, шкура лоснилась на солнце, переливаясь серебром, а взгляд был тяжелым, уверенным взглядом короля этого леса. Шрам на ухе лишь добавлял ему суровости.
Волк заметил людей первым. Волчица мгновенно вскочила, шерсть вздыбилась, она глухо зарычала, готовая броситься и разорвать любого за своих детей. Но Огонек не шелохнулся. Он издал короткий, властный звук, похожий на фырканье, и волчица тут же успокоилась, легла обратно, хотя и не спускала настороженных глаз с гостей. Вожак сказал «свои».
Огонек смотрел прямо на Ивана. Потом перевел спокойный взгляд на Марию. В его желтых глазах не было ни угрозы, ни страха, ни дикости. В них читалось спокойное достоинство и... узнавание. Радость встречи.
— Это он? — шепотом спросила Мария, сжимая руку Ивана до побеления пальцев.
— Он, — выдохнул Иван. Голос его дрожал. — Смотри, Маша. У него семья. Он выжил. Он победил.
Огонек медленно поднялся. Он сделал несколько шагов в их сторону, остановился метрах в пяти. Иван почувствовал непреодолимое желание подойти, обнять друга, зарыться лицом в шерсть, как раньше. Но понимал: нельзя. Между ними теперь пролегла невидимая черта. Огонек — дикий зверь, вожак стаи, на нем ответственность. Иван — человек.
Волк склонил голову набок, как делал это в детстве, когда слушал голос хозяина у печки. Он внимательно смотрел на пару. Он словно проверял: счастлив ли ты, человек? Вижу, что не один. Вижу женщину рядом. Значит, мой план сработал? Ты в порядке?
Иван кивнул ему: «Спасибо, брат. Я счастлив».
Потом Огонек повернулся, издал короткий, мелодичный вой, и все семейство — волчица и смешные волчата — послушно потянулось за ним в чащу леса. Перед тем как исчезнуть в зелени, Огонек оглянулся в последний раз. Это было прощание. Настоящее, окончательное, но счастливое, без горечи. Их пути разошлись, но связь осталась навсегда.
Иван и Мария долго стояли на поляне, держась за руки, оглушенные чудом. Вокруг пели птицы, шумела листва, жизнь продолжалась во всем своем великолепии.
— Он показал нам своих детей, — сказала Мария, вытирая слезы счастья. — Он хотел похвастаться. Как человек.
— И показать, что жизнь продолжается, — добавил Иван. — Что одиночество — это не приговор, не навсегда. Что даже после самой лютой зимы приходит весна.
---
Эта встреча в лесу перевернула что-то в душе Ивана и Марии. Глядя на волчью семью, на эту безусловную любовь и заботу, они остро почувствовали, чего им самим не хватает для полного, абсолютного счастья. У них была любовь, был теплый дом, была работа, но не было того, ради кого стоит жить в будущем, кому можно передать этот мир.
— Ваня, — сказала как-то вечером Мария, когда они пили чай на веранде. — Мы ведь еще не старые. Сил у нас много, любви — тоже нерастраченной море. А детей Бог не дал... Своих уже поздно, возраст не тот, но...
Иван понял ее без слов. Он сам давно думал об этом, вспоминая свои редкие визиты в районный детский дом, куда он иногда отвозил коробки с лекарствами по просьбе главврача.
— Я согласен, Маша. Давай попробуем.
Через месяц они поехали в райцентр. Процесс усыновления был непростым, долгим, изматывающим, с кучей бумаг, медкомиссий и проверок жилищных условий. Но фельдшера Ивана Петровича в районе уважали, знали как порядочного человека, да и характеристика у них с Марией была безупречной.
Они искали не младенца. Они понимали, что младенцев разбирают быстро. Они искали того, кому труднее всего найти семью — ребенка постарше, с историей, с болью.
Их выбор пал на шестилетнего Петю. Мальчик был худеньким, замкнутым, молчаливым, с настороженным взглядом исподлобья, напоминавшим взгляд затравленного зверька. Его родители погибли в пожаре год назад, и он, как тот волчонок на обочине, остался один в огромном, холодном и равнодушном мире. Он ни с кем не играл, сидел в углу и рисовал черными карандашами.
— Похож на Огонька в детстве, — шепнул Иван Марии, когда они впервые увидели мальчика, сжавшегося в комок на стуле в игровой комнате. — Такой же испуганный и одинокий.
Первая встреча была сложной. Петя не шел на контакт, боялся взрослых, отвечал односложно. Но Иван знал, как приручать тех, кто напуган и ранен жизнью. Терпением и добром. Он не лез с расспросами, не требовал любви и улыбок. Он просто сел рядом на ковер.
— Хочешь, я расскажу тебе про волка? — спросил Иван тихо. — Про настоящего волка, который жил у меня дома и спал в моей кровати.
Глаза Пети впервые зажглись робким интересом. Карандаш замер над бумагой.
— Волк? Дома? — недоверчиво спросил он тонким голосом. — Он же кусается.
— Мой не кусался. Он был моим другом.
Иван начал рассказывать. И эта история про дружбу человека и зверя стала тем мостиком, который соединил сердца взрослого мужчины и маленького мальчика. Петя слушал, раскрыв рот, забыв про страх.
Спустя полгода семья Ивана Петровича перебралась в райцентр. Жить в глухом поселке с ребенком, которому нужно идти в школу, развиваться, посещать кружки, было сложно. К тому же Ивану предложили место старшего фельдшера на станции скорой помощи — опыт у него был колоссальный, а Марии нашлась спокойная работа в городской библиотеке.
Дом в поселке они не продали. Не смогли. Слишком много с ним было связано. Оставили как дачу. Каждое лето, на каникулы, они приезжали туда все вместе — в мир тишины и сосен.
Петя расцвел. Любовь и забота сотворили чудо. Из запуганного «волчонка» он превратился в веселого, любознательного мальчишку. Он обожал слушать рассказы отца о тайге, о повадках животных, учился различать следы, и особенно любил легенду об Огоньке. Для него этот волк стал своего рода сказочным героем, невидимым ангелом-хранителем их семьи.
Однажды, когда они приехали в поселок на августовские выходные, Петя убежал играть к лесу, собирать шишки. Иван, как всегда бдительный, колол дрова во дворе, но краем глаза наблюдал за сыном.
Вдруг мальчик замер у кромки кустов и стал махать рукой кому-то в чаще. Радостно, приветливо.
Иван напрягся, бросил топор и быстро, широким шагом пошел к сыну.
— Папа! — закричал Петя, оборачиваясь и сияя от восторга. — Папа, я видел его! Я видел Огонька!
Иван подошел к кромке леса, вглядываясь в густой подлесок. Никого не было. Тишина. Только ветки кустов малинника слегка покачивались, словно кто-то большой и сильный только что прошел сквозь них, стараясь не шуметь.
— Он стоял там и смотрел на меня! — тараторил Петя, дергая отца за рукав. — Огромный, серый, с желтыми глазами! И ухо рваное! Он мне подмигнул! Честное слово!
Иван обнял сына за плечи, прижал к себе. Он не стал говорить, что волки не подмигивают. Он знал, что связь между душами не знает границ, видов и расстояний. Если Огонек захотел показаться ребенку — значит, так тому и быть.
— Я верю тебе, сынок, — сказал он серьезно. — Он приходил проверить, как мы тут. Познакомиться с тобой хотел. Он ведь теперь тоже часть нашей семьи.
Вечером они сидели на веранде всей семьей. Иван, Мария и Петя. На столе дымился самовар с шишками. Солнце медленно садилось за острые верхушки елей, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Воздух был напоен ароматом трав и уходящего лета.
Где-то далеко, в самой глубине тайги, раздался протяжный вой. Но он был не тоскливым и пугающим, как зимой. Он был мощным, многоголосым и жизнеутверждающим. Ему вторили другие голоса — повыше и потоньше.
Это пел Огонек со своей стаей. Пел о своей свободе, о удачной охоте, о своих детях и о людях, которых он когда-то спас от холода одиночества, просто сломав старый гнилой забор, чтобы они могли построить новую жизнь.
Иван Петрович улыбнулся, глядя на закат, и крепче прижал к себе жену и сына. Поступок, совершенный им много лет назад на темной зимней дороге, вернулся к нему сторицей, подарив самое главное, что может быть у человека — счастье быть нужным, любимым и живым.
Лес молчал, охраняя их покой. Жизнь удалась.