Эхо захлопнувшейся двери все еще вибрировало в воздухе, смешиваясь с надрывным плачем полуторагодовалого Темы. Вера стояла посреди прихожей, сжимая в руках засаленный кухонный прихват — единственное, что она успела схватить, когда бросилась за Олегом, пытаясь удержать его. Она не помнила, как оказалась на полу. Просто в какой-то момент коврик в прихожей, покрытый песком от детской обуви, оказался прямо перед её глазами.
— Кому ты нужна с тремя детьми?! — его слова, пропитанные ядом и многолетним пренебрежением, до сих пор стояли в ушах, словно звон разбитого стекла. — Посмотри на себя! Ты же ходячая катастрофа в растянутых трениках. Ни работы, ни связей, ни копейки за душой. Посмотрим, как ты запоешь через неделю, когда хозяйка вышвырнет тебя на мороз!
Дверь лифта на площадке лязгнула, отсекая его от ее жизни. Вера медленно опустилась на пятки, глядя на стопку неразобранных квитанций. Внутри было пусто — так бывает, когда долго терпишь эмоциональную перегрузку, а потом она внезапно сменяется ледяным оцепенением. Это не была тишина покоя; это была тишина после взрыва, когда в ушах еще звенит, а реальность кажется замедленной съемкой.
Вере было тридцать два. В её паспорте стояла фамилия человека, который только что признал её браком. Десять лет она строила этот «дом», который на поверку оказался карточным домиком. Она бросила филфак на четвертом курсе, потому что «Олегу нужно было развивать бизнес», она рожала детей одного за другим, потому что «семья — это главное». В итоге «главное» ушло к 22-летней секретарше, прихватив с собой все накопления и даже мелкую бытовую технику.
— Мам? — голос девятилетней Алисы прозвучал как всплеск воды.
Старшая дочь стояла в проеме двери, прижимая к себе испуганного Максима. Пятилетний сын теребил край своего свитера, его глаза были расширены от ужаса. Тема, самый младший, продолжал заходиться в крике из манежа в комнате.
Вера заставила себя встать. Колени дрожали, но она выпрямилась.
— Папа уехал в командировку, — солгала она, и сама поразилась тому, как легко далась эта ложь. — Очень долгую командировку. Алиса, присмотри за Темой, я сейчас приготовлю ужин.
На кухне её ждало первое столкновение с реальностью. Она открыла холодильник: половина пачки масла, два яйца, засохший кусок сыра и литровая бутылка молока. В шкафчике — остатки макарон и полпакета муки. Вера залезла в карман куртки, висевшей в прихожей. Там лежали три смятые купюры по тысяче рублей. Всё. Это был весь её капитал. Олег заблокировал дополнительные карты еще утром, предусмотрительно и технично.
Ночью, когда дети наконец уснули, Вера села у окна. Съемная квартира на окраине города казалась ей клеткой. Маргарита Степановна, хозяйка, должна была прийти за оплатой через три дня. Сорок тысяч рублей. Сумма, которая сейчас казалась ей стоимостью полета на Марс.
«Кому ты нужна?» — вопрос Олега пульсировал в висках.
— Мне, — прошептала она в темноту. — Я нужна себе. И им.
Она знала, что не может позволить себе роскошь истерики. Если она сейчас разрыдается, она не встанет. Вера включила свет и открыла старую тетрадь с рецептами, которую когда-то вела еще её бабушка. Среди записей о засолке огурцов и варке варенья был один особенный рецепт — «Хлеб надежды». Бабушка пекла его в самые тяжелые годы, приговаривая, что запах хорошей выпечки отгоняет любую беду.
Руки Веры дрожали, когда она просеивала муку. Она замешивала тесто вручную, вкладывая в каждое движение свою ярость, свою обиду и свой страх. Она била тесто о стол, представляя на его месте лицо Олега. Она мяла его, пока оно не стало гладким и теплым, как кожа ребенка.
К трем часам ночи по квартире поплыл аромат, который невозможно было игнорировать. Это был запах уютного дома, корицы, ванили и свежего дрожжевого теста. Вера испекла тридцать маленьких булочек с сахарной посыпкой и пять пышных плетёнок с маком.
Утром она не стала звонить подругам — их и не осталось, Олег планомерно вычистил её круг общения, оставив только «нужных» людей. Она не стала звонить родителям в деревню, зная, что у матери больное сердце.
— Алиса, — Вера разбудила дочь в семь утра. — Сегодня ты не идешь в школу. Присмотришь за мальчиками. Я скоро вернусь.
Она надела свое лучшее кашемировое пальто, которое Олег подарил ей три года назад в порыве редкой щедрости. Повязала на шею яркий платок, чтобы скрыть бледность лица, и сложила выпечку в корзину для пикника, которую они когда-то использовали для поездок за город.
Местный рынок встретил её шумом и запахом рыбы. Вера стояла у входа, чувствуя себя абсолютно неуместной. Женщина в дорогом пальто с корзиной домашних булочек. Прохожие оглядывались.
— Свежая выпечка! Прямо из печи! — её голос сначала был тихим, едва слышным в общем гуле.
— Почем булочки, красавица? — грубоватый голос пожилого мужчины в спецовке заставил её вздрогнуть.
— Пятьдесят рублей, — выпалила она первое, что пришло в голову.
Мужчина взял одну, откусил и замер.
— Слушай, дочка... Это как у мамы в детстве. Давай три. Нет, давай пять! Ребятам в гараж отнесу.
К десяти утра корзина была пуста. В кармане лежало две с половиной тысячи рублей. Вера стояла, прислонившись к бетонному столбу, и чувствовала, как по спине стекает холодный пот. Это было не решение проблемы, это была лишь отсрочка. Но это было первое маленькое «я могу», которое начало вытеснять олеговское «ты ничто».
Однако настоящая проверка ждала её вечером. Зазвонил телефон — на экране высветилось «Свекровь».
— Вера, я всё знаю, — голос Антонины Петровны был сухим и деловым. — Олег совершил глупость, конечно, но его можно понять. Ты совсем себя запустила. Мужчине нужен уют, а не вечные сопли и разговоры о подгузниках.
— Он ушел от детей, Антонина Петровна.
— Он ушел от тебя, не путай. В общем, так: Олег сказал, денег у тебя нет. Чтобы внуки не голодали, привози их ко мне завтра. Я устрою их в хороший частный интернат на пятидневку. Это временно, пока ты не найдешь работу... ну, какую-нибудь уборщицу или фасовщицу. А там посмотрим. Олег сейчас занят, у него новый проект. И новая... пассия. Не мешай ему.
Вера почувствовала, как внутри закипает что-то темное и мощное.
— Интернат? Вы хотите забрать у меня детей и сдать их в камеру хранения, чтобы ваш сын мог спокойно спать с другой женщиной?
— Не будь истеричкой, Вера. Кому ты нужна с тремя детьми? Ты же даже за квартиру не заплатишь.
— Передайте Олегу, — голос Веры стал удивительно спокойным, — что он был прав. Я — катастрофа. Но катастрофы имеют свойство сносить всё на своем пути. Детей он увидит только в суде. И скажите ему, чтобы не оборачивался.
Она бросила трубку. Руки больше не дрожали. В ту ночь Вера не просто пекла хлеб — она составляла план. Она вспомнила, что в подвале дома Маргариты Степановны пустует небольшое помещение, которое когда-то было чебуречной.
«Если я не могу заплатить за квартиру, я предложу ей бизнес», — подумала Вера.
Она подошла к зеркалу. Смыла остатки старой туши, распустила волосы. Лицо было изможденным, но глаза... в них появилось что-то, чего Олег никогда не видел. Холодный блеск стали.
Она взяла пачку муки и начала замешивать вторую порцию. Пять лет. Она дала себе пять лет на то, чтобы слово «клуша» навсегда исчезло из лексикона любого, кто посмеет на неё посмотреть. Она еще не знала, что через пять лет этот самый рынок станет частью её истории, а запах корицы — её личным брендом, приносящим миллионы.
Она просто знала, что завтра ей снова нужно продать тридцать булочек. И завтра она продаст их по шестьдесят.
Пять лет — это много или мало? Для того, кто считает каждую копейку на проезд в холодном автобусе, кутаясь в старое пальто, это вечность, состоящая из бесконечных серых будней. Для того, кто строит империю из руин собственной жизни — это всего лишь серия коротких, лихорадочных вдохов между битвами.
Вера сидела в своем кабинете на тридцатом этаже бизнес-центра «Атлант». Панорамное окно от пола до потолка открывало вид на город, который когда-то казался ей враждебным зверем, готовым проглотить её и не подавиться. Теперь этот зверь лежал у её ног, прирученный и мерцающий огнями рекламных вывесок. На каждой десятой из них, в самых престижных кварталах, золотом по глубокому шоколадному фону было написано: «V.ERA. Пекарня с душой».
Она посмотрела на свои руки, лежащие на полированной поверхности стола. Больше никакой красноты, никаких трещин от ледяной воды и дешевого мыла, в которое она когда-то добавляла соду, чтобы отмыть жирные противни. Теперь — безупречный маникюр цвета «пыльная роза», кольцо с редким желтым бриллиантом, которое она купила себе сама на первую по-настоящему серьезную прибыль, и кожа, пахнущая дорогим парфюмом с едва уловимой ноткой... ванили. Она не могла и не хотела полностью избавляться от этого запаха. Он стал её второй кожей, её броней.
Трансформация не была сказочной. Это была война, где пленных не брали.
В первый год она спала по три-четыре часа в сутки. Те самые булочки, которые она продавала на рынке, стали её входным билетом в мир, где выживают только хищники. Вера обладала одним качеством, которого не было у её конкурентов — ей было нечего терять. Она уже была на дне, а значит, любой шаг мог быть только наверх.
Она уговорила Маргариту Степановну — ту самую жесткую хозяйку квартиры — сдать ей в аренду полуподвальное помещение под честный «процент от выручки». Хозяйка сначала смеялась, глядя на «клушу» в стоптанных сапогах, но, попробовав вертуты с вишней и почувствовав стальную хватку в голосе Веры, внезапно замолчала. Договор был подписан на салфетке в ту же ночь.
Вера таскала мешки с мукой сама, пока дети спали за импровизированной ширмой в углу пекарни под мерный гул печей. Алиса делала уроки на мешках с сахаром, Максим помогал клеить этикетки на крафтовые пакеты, а маленький Тема ползал по идеально чистому кафелю, засыпая под аромат свежего багета вместо колыбельных. Каждая заработанная копейка вкладывалась обратно. Никаких новых платьев, никаких ресторанов. Только мука высшего сорта, лучшие дрожжи и новые точки сбыта.
— Мам, а почему мы не купим телевизор? Все ребята смотрят мультики, — спросил как-то Максим, когда они заработали свои первые сто тысяч чистой прибыли.
— Потому что мы покупаем вторую конвекционную печь, сынок, — ответила она, вытирая липкий пот со лба испачканной в муке рукой. — Телевизор показывает чужую жизнь, а печь строит нашу. Потерпи. Скоро у нас будет всё.
На третий год бренд «V.ERA» стал синонимом качества. Люди ехали через весь город за её «Хлебом надежды» — тяжелым, ароматным бездрожжевым хлебом по старинному рецепту. Она научилась разбираться в налогах лучше, чем в рецептах крема, и увольнять бездельников холодным, режущим взглядом, от которого у взрослых мужчин подгибались колени. Она выкупила ту самую квартиру, из которой её выгонял Олег, и превратила её в склад, просто чтобы помнить, с чего всё началось.
Её внешность изменилась до неузнаваемости. Та женщина, что плакала на полу в прихожей, умерла. На её месте появилась «Кремневая Вера». Короткая стильная стрижка «пикси» подчеркивала острые скулы, строгие костюмы-тройки от лучших дизайнеров идеально сидели на постройневшей, закаленной стрессом фигуре. Она больше не была «мамочкой», она была Хозяйкой Империи.
Олег за эти годы ни разу не поинтересовался детьми. Первое время он присылал издевательские СМС: «Ну как там бизнес на булках? Еще не пошла на панель?». Потом сообщения прекратились. Вера знала через десятые руки, что его «гениальный IT-стартап» лопнул, как мыльный пузырь, а молодая любовница бросила его сразу, как только закончились деньги на её курорты. Но Вера не злорадствовала. У неё просто не было на это времени. До сегодняшнего дня.
— Вера Николаевна? — голос секретаря Лены в интеркоме прервал её размышления.
— Да, слушаю.
— Там кандидаты на должность вашего личного водителя. Вы просили отобрать троих из агентства. Первый уже ждет в приемной. Приглашать?
Вера вздохнула, закрывая ноутбук с графиками продаж. Предыдущий водитель уволился неделю назад — не выдержал её темпа работы и ледяной дисциплины. Ей нужен был профессионал. Молчаливая тень, которая будет просто возить её тело из офиса на производство и домой к детям, не пытаясь завязать светскую беседу или выразить сочувствие её усталости.
— Пусть заходит, — холодно произнесла она, поправляя воротник шелковой блузы цвета слоновой кости.
Дверь кабинета бесшумно открылась на массивных петлях. Вера не поднимала глаз от отчета, делая вид, что крайне увлечена цифрами. Она слышала шаги — неуверенные, чуть тяжеловатые, шаги человека, который привык заходить в кабинеты с просьбами, а не с предложениями. Человек остановился у края её стола из мореного дуба.
— Добрый день, — голос мужчины был хриплым, с характерной одышкой курильщика. — Я по поводу вакансии. Из агентства «Престиж».
Вера замерла. Перо дорогой ручки застыло над бумагой. Этот голос... он был из другой, стертой из памяти жизни. Он пах дешевым табаком, перегаром и старыми обидами. Она медленно, почти торжественно подняла голову.
Перед ней стоял мужчина в поношенной кожаной куртке, которая висела на нем мешком. Лицо, когда-то самодовольное, гладкое и холеное, теперь было изрезано сеткой морщин. Вокруг глаз залегли тяжелые тени, щеки впали, а волосы, которыми он когда-то так гордился, тронула грязная, преждевременная седина.
Это был Олег.
Но самое поразительное было не в его внешности. Самое удивительное было в его глазах. Он смотрел на неё — на женщину, чей кабинет стоил дороже всей его оставшейся жизни — и в его взгляде не было ни капли узнавания. Для него это была Вера Николаевна Ковалева (она сменила фамилию на девичью три года назад), «королева хлебобулочных изделий», недосягаемое божество из мира больших денег. Он видел перед собой власть, деньги и статус, но не видел женщину, которую когда-то растоптал.
Для него она была чужой. Пять лет и миллионы вложенных в себя усилий сделали её невидимой для его прошлого восприятия.
— Присаживайтесь... — Вера сделала длинную паузу, смакуя момент. — Олег Владимирович, верно? Я ознакомилась с вашим резюме.
Он вздрогнул от того, как она произнесла его имя — с легким налетом брезгливого любопытства, как говорят о редком виде насекомого.
— Да, всё верно. У меня большой стаж. Раньше был свой бизнес, — он попытался расправить плечи, но они упрямо сутулились. — Но сейчас... времена тяжелые. Я надежный, пунктуальный. Технику знаю как свои пять пальцев.
— Свой бизнес? — она едва заметно улыбнулась, и эта улыбка была холоднее арктического льда. — И что же пошло не так? Подвели партнеры? Или, может быть, вы просто переоценили свою значимость?
Олег опустил глаза, комкая в руках старую кепку.
— Ошибся в расчетах. Бывает. Теперь вот... ищу стабильность. Мне сказали, у вас очень строгие требования, но и платят вовремя.
Вера откинулась на спинку кресла, сплетя пальцы в замок. Внутри неё не было ни боли, ни той жгучей ярости, которую она представляла себе тысячи раз. Было только странное, почти хирургическое любопытство. Как этот человек мог когда-то иметь над ней такую власть? Как он мог заставить её, отличницу и умницу, верить в её собственную никчемность?
— В моем графике нет места для «ошибок в расчетах», Олег Владимирович, — отрезала она. — Мне нужен человек, который будет молчать и выполнять приказы. Вы готовы к тому, что я буду требовать отчета за каждую минуту простоя? Что вам придется возить не только меня, но и моих детей?
При слове «дети» Олег на секунду поднял глаза, в них мелькнула тень какой-то мысли, но тут же погасла. Для него её дети были просто «детьми богатой заказчицы», а не его собственной кровью, которую он когда-то бросил на произвол судьбы.
— Конечно. Я готов. Работа есть работа. Мне она очень нужна.
Вера смотрела на него и видела руины. Он был как старый, заброшенный дом, из которого вынесли всё ценное, оставив только пустые стены и сквозняки. Пять лет назад он кричал ей: «Кому ты нужна?». Теперь ответ висел в воздухе между ними: она была нужна городу, своей империи, своим детям. А он? Он пришел просить крошки со стола той, кому когда-то отказывал в хлебе.
— Хорошо, — она захлопнула папку с его анкетой. Громкий звук заставил его вздрогнуть. — Я дам вам шанс. Испытательный срок — один месяц. Зарплата — согласно прайсу агентства, без премий. Завтра в шесть утра вы должны быть у моего подъезда. Адрес и ключи от автомобиля получите у секретаря.
— Спасибо! Спасибо огромное, Вера Николаевна! — он почти поклонился, пятясь к двери. — Вы не пожалеете. Я лучший водитель, которого вы могли найти.
Когда дверь за ним закрылась, Вера подошла к окну. Её отражение в стекле — сильное, уверенное, блестящее — наложилось на панораму города.
— Я уже не жалею, Олег, — тихо прошептала она, и её дыхание оставило легкое облачко пара на стекле. — Я только начинаю получать удовольствие.
Она нажала кнопку селектора.
— Леночка, соедини меня с Алисой. Спроси, как у неё дела в лицее. И передай, что завтра утром их в школу повезет новый водитель. Пусть дети наденут форму для торжественных случаев. У нас завтра большой день.
Вера вернулась к отчету, но цифры больше не имели значения. Впереди была третья глава — финал, в котором маски будут сорваны, а счета — оплачены полностью.
Утро выдалось морозным и ясным. В шесть часов ноль-ноль минут черный представительский седан уже стоял у парадного входа элитного жилого комплекса. Олег, в выглаженной (насколько это было возможно) старой рубашке, нетерпеливо прохаживался у капота, выдувая пар. Он очень старался произвести впечатление. В его мире эта работа была последним шансом зацепиться за нормальную жизнь, не скатиться окончательно в долговую яму и съемные углы в промзонах.
Он не знал, кто живет в этом доме. Он знал только, что «Вера Николаевна» — женщина жесткая, и опаздывать к ней — значит подписать себе приговор.
Двери подъезда разошлись. Олег вытянулся в струнку, готовый услужливо распахнуть заднюю дверь. Сначала вышла Она. В длинном пальто из кашемира цвета графита, с безупречной укладкой и в темных очках, скрывающих взгляд. Она шла уверенной, легкой походкой хозяйки жизни. Но следом за ней из дверей высыпали трое.
Девочка-подросток с тонкими чертами лица и высокомерно вскинутым подбородком. Мальчик лет десяти, серьезный, в дорогих очках, с кожаным портфелем. И самый младший — крепкий шестилетний сорванец, который на ходу пытался застегнуть куртку.
У Олега внутри что-то екнуло. Какое-то странное, подсознательное чувство дежавю шевельнулось в затуманенном неудачами мозгу. Эти дети... в них было что-то пугающе знакомое. Но он тут же отогнал эту мысль. «Мало ли похожих детей у богатых баб», — цинично подумал он.
— Доброе утро, Вера Николаевна, — Олег услужливо распахнул дверь.
— Доброе, Олег Владимирович, — ответила она, не глядя на него. — Сажайте детей. Сначала в лицей, потом младшего в сад, затем — в офис.
Алиса, старшая, остановилась прямо перед ним. Она долго и пристально смотрела ему в глаза. В её взгляде не было детской наивности — только холодный, пренебрежительный интерес, с каким смотрят на сломанную вещь. Она узнала его мгновенно. Дети помнят обиды острее, чем взрослые. Она помнила, как он швырял вещи в чемодан, и как мама плакала на кухне.
— Ты что-то хотела, Алиса? — небрежно бросила Вера, уже садясь в салон.
— Нет, мам. Просто водитель... выглядит каким-то пыльным, — сказала девочка и, изящно обойдя Олега, села в машину.
Весь путь прошел в гробовом молчании. Олег чувствовал спиной три пары глаз, которые буравили его затылок. Вера Николаевна что-то печатала в телефоне, изредка отдавая короткие указания по маршруту. Когда детей развезли, и они остались вдвоем, напряжение в салоне достигло предела.
— Олег Владимирович, — внезапно заговорила Вера, когда машина остановилась на светофоре. — Вы ведь так и не поняли, куда попали?
— О чем вы, Вера Николаевна? — он взглянул на неё в зеркало заднего вида.
Она медленно сняла очки. В зеркале он встретился с ней взглядом — и в этот момент время словно схлопнулось. Пропали пять лет, пропали дорогие костюмы и офисы. Он увидел те самые глаза, которые когда-то смотрели на него с обожанием, а потом — с бесконечной болью.
— Вера?.. — шепотом выдохнул он. Руки на руле мелко задрожали. Машина сзади нетерпеливо загудела, но он не слышал. — Это... не может быть.
— Зеленый свет, Олег. Езжай, — спокойно сказала она. — Мы не договорили.
Они доехали до офисного здания. Вера велела ему подняться в кабинет. Он шел за ней по длинным коридорам, мимо стеллажей с наградами «Предприниматель года» и «Лучший бренд», и каждое его движение казалось ему неуклюжим, тяжелым. Он чувствовал себя нищим на королевском приеме.
В кабинете Вера села за стол и указала ему на кресло напротив. На то самое место, где вчера сидел «кандидат в водители».
— Кому ты нужна с тремя детьми? — процитировала она, и каждое слово упало как гильотина. — Помнишь эти слова, Олег? Пять лет назад. В той самой прихожей, где ты оставил нас без копейки.
Олег закрыл лицо руками. Его трясло.
— Вера... я не знал... я не думал, что это ты. Ты так изменилась. Я... у меня всё пошло прахом. Те люди, они меня обманули...
— Не надо, — она подняла руку, прерывая его поток оправданий. — Мне не интересны твои неудачи. Мне интересно только одно: ты вчера смотрел на своих детей и даже не почувствовал, что они — твои. Ты смотрел на них как на багаж «богатой дамочки». Вот цена твоему «я — отец».
— Я хочу всё исправить! — он подался вперед, в его глазах вспыхнула надежда. — Вера, мы же семья. Посмотри, как всё обернулось! Теперь мы можем быть вместе, я помогу тебе с бизнесом, у меня есть опыт...
Вера рассмеялась. Это был искренний, чистый смех женщины, которая окончательно освободилась от призрака прошлого.
— Поможешь мне? Олег, ты пришел ко мне устраиваться водителем, потому что тебя не берут даже в курьерскую службу. Моя сеть пекарен приносит столько, сколько твой «бизнес» не заработал бы и за сто лет. Ты мне не нужен. И детям ты не нужен. Алиса тебя презирает. Максим тебя не помнит. А Тема... Тема думает, что папа — это персонаж из сказки, который ушел за хлебом и заблудился в лесу.
— Но зачем ты меня наняла? — пролепетал он. — Зачем этот спектакль?
— Чтобы ты увидел, — она встала и подошла к окну. — Чтобы ты до конца своих дней знал, что та «клуша», которую ты пытался уничтожить, построила этот мир без тебя. И что сейчас ты стоишь в моем кабинете только потому, что я — милосердна. Я могла бы сделать так, чтобы тебя не взяли даже дворником в этом городе. Но я дам тебе работу.
Олег поднял голову, в ней затеплилась жадная искра.
— Правда? Я буду водителем?
— Нет, — Вера улыбнулась. — Личным водителем ты не будешь. Я не хочу видеть твое лицо каждое утро. Ты будешь водителем грузовика на развозе муки. На самом дальнем маршруте. С трех часов утра, в холодном фургоне. Ты будешь возить ту самую муку, из которой мои пекари делают хлеб, который кормит этот город.
Олег открыл рот, чтобы что-то возразить, но Вера перебила его:
— Это твой единственный шанс не умереть с голоду, Олег Владимирович. Либо ты берешь эту работу, либо выходишь вон. И учти: если я узнаю, что ты хоть словом обмолвился детям о том, кто ты — ты вылетишь в тот же миг без выходного пособия. Для них ты — просто «дядя водитель». Старый, пыльный человек, который возит муку.
Он молчал долго. В нем боролись остатки былой гордости и животный страх перед нищетой. В итоге страх победил.
— Я согласен, — глухо произнес он.
— Свободен. Завтра в три утра на складе №4. Не опаздывай.
Когда он вышел, Вера не чувствовала ни радости, ни торжества. Было только странное чувство завершенности, словно она дописала последнюю страницу в книге, которую долго не решалась закончить.
Она подошла к зеркалу. Из него смотрела женщина, которая сама выковала свою судьбу. Она была нужна — себе, детям, этому городу. И никакие слова неудачника не могли этого изменить.
Вечером она вернулась домой. Дети ждали её в гостиной.
— Мам, а этот новый водитель... он будет нас завтра возить? — спросил Максим.
Вера обняла сына и посмотрела на Алису. Дочь всё поняла без слов.
— Нет, малыш. Завтра нас повезет другой человек. Профессионал. А тот дядя... он просто помогал нам перевезти старые вещи. Больше мы его не увидим.
Вера подошла к окну. Внизу, в темноте двора, отъезжал старый фургон с логотипом её компании. Она знала, что завтра она проснется в пять утра, выпьет кофе и пойдет дальше — строить, созидать, жить. А запах корицы и ванили, когда-то бывший запахом её отчаяния, теперь навсегда стал запахом её победы.
Кому она нужна? Оказалось, что всему миру.
