Ноябрь того года выдался аномально холодным, будто сама природа решила промерзнуть до костей. Ветер завывал в щелях старых оконных рам нашей малогабаритки, а небо над городом напоминало грязную, пропитанную гарью вату. Но для меня, Анны, мир окончательно померк не из-за погоды. Три дня назад врачи в районной клинике вынесли вердикт, прозвучавший как сухой щелчок взводимого курка: детей у меня не будет. Никогда.
Я сидела в пустой гостиной, не зажигая света. Сумерки медленно наползали на углы, поглощая привычные очертания мебели. Я обхватила плечи руками, пытаясь унять внутреннюю дрожь, и смотрела в одну точку на стене. В голове по кругу прокручивались слова доктора: «Аномалия развития… шансов нет… рассмотрите вариант усыновления». Но тогда, в двадцать пять лет, слово «усыновление» казалось мне признанием собственного поражения, какой-то суррогатной жизнью. Я хотела своего. Хотела чувствовать, как внутри зарождается новая вселенная.
Мой муж, Вадим, работал водителем на «скорой» при местной больнице. Он уехал в ночную смену, оставив меня наедине с тишиной, которая буквально давила на барабанные перепонки. Вадим всегда был молчаливым, надежным, как скала, но в последние месяцы, пока мы бегали по обследованиям, он словно осунулся. Мы оба жили в ожидании чуда, а получили приговор.
Когда в два часа ночи в замке повернулся ключ, я вздрогнула. Это было слишком рано — смена Вадима заканчивалась в восемь утра. Я поднялась с дивана, чувствуя, как затекли ноги. Вадим вошел в квартиру как-то странно — не разуваясь, не роняя привычное «Я дома». Он замер в узком коридоре, подсвеченный лишь тусклой лампочкой в подъезде. Я увидела, что его форменная куртка расстегнута, а под ней, плотно прижатый к самой груди, белеет пушистый сверток.
— Аня, только не кричи, — голос его сорвался на хриплый шепот. — Пожалуйста, закрой дверь и иди в комнату. Выслушай меня.
Я подчинилась на автомате. Мы вошли в гостиную, и Вадим бережно, почти благоговейно положил сверток на диван, прямо под свет торшера. Внутри, среди слоев дешевой байки и грубого больничного одеяла, спал младенец. Совсем крошечный, с кожей цвета топленого молока и едва заметными золотистыми волосками на макушке. Его крошечный носик едва заметно подергивался во сне.
— Вадим… что это? Откуда ты его взял? — я боялась коснуться ребенка, боясь, что он исчезнет, как галлюцинация, порожденная моим горем.
Вадим тяжело опустился на стул, не снимая куртки. Его руки дрожали.
— В роддоме сегодня… кошмар случился, Ань. Привезли девчонку совсем молодую, из области. Без документов толком, только справка какая-то. Сирота, из детдома она, кажется. Кровотечение началось страшное, не остановили. Умерла она, прямо там, в третьем блоке. А пацан остался.
Он замолчал, сглатывая ком в горле. В комнате стало слышно, как тикают настенные часы — каждый такт отдавался в моих висках.
— Медсестра, тетя Галя, ты ее знаешь, — продолжил Вадим, глядя в пол. — Она сказала, что в журналах его еще не успели отметить. Суматоха была, три тяжелых роженицы за час. Она знает про нашу беду, Ань. Она сказала: «Вадик, парня сейчас в систему спихнут. В детский дом, в эти холодные стены. Кто его там полюбит? Он же чистый лист. Мать — никто, отец не указан».
Вадим вдруг резко подался вперед и упал передо мной на колени, обхватив мои руки своими холодными, пахнущими бензином и антисептиком ладонями.
— Его мать действительно умерла, понимаешь? У него никого нет в целом свете. Совсем никого. Если мы его не возьмем сейчас — он пропадет. Мы же так хотели сына… Это знак, Аня. Бог увидел, как нам больно, и послал его нам. Тетя Галя поможет с документами, она знает людей в архиве. Сделаем свидетельство, будто ты дома родила, или задним числом… Мы всё устроим!
Мой разум кричал, что это безумие. Перед глазами всплывали статьи Уголовного кодекса, лица судей, решетки. Но потом я посмотрела на диван. Малыш проснулся. Он не закричал, не запищал — он просто открыл глаза. Глубокие, почти черные, они смотрели прямо на меня с какой-то недетской серьезностью. Он потянулся, и крошечный кулачок высунулся из одеяла, случайно задев мою ладонь.
В этот момент в моей груди что-то лопнуло. Та ледяная пустота, что выжигала меня изнутри последние три дня, мгновенно заполнилась обжигающим, невыносимо острым теплом. Это был не разум, это был инстинкт.
— Его мать точно умерла? — мой голос был едва слышен. — Ты уверен, Вадим? Не будет ли потом тех, кто придет за ним?
— Точно, — твердо ответил муж, но в ту секунду его глаза на мгновение метнулись в сторону. Я была слишком взбудоражена, чтобы придать этому значение. — Круглая сирота. О нем никто никогда не вспомнит. Для мира он просто не родился.
Так началась наша новая жизнь. Мы назвали его Артемом. Тема стал центром нашей вселенной. Чтобы скрыть подлог, нам пришлось совершить почти невозможное. Вадим продал старую отцовскую «Волгу», мы влезли в долги и за месяц сменили квартиру, переехав в другой район, где нас никто не знал. Я имитировала послеродовую депрессию, чтобы не выходить на улицу, пока соседи не привыкли к мысли, что у нас теперь есть ребенок.
Артем рос удивительным. Он был спокойным, созерцательным ребенком. Пока другие дети на площадке закатывали истерики из-за сломанных лопаток, Тема мог часами рассматривать улитку на листе или строить из песка сложные башни. Он обожал рисовать. В пять лет он изобразил наш дом, и я поразилась — он уловил тени и перспективу так, как не каждый взрослый сможет.
Я растворилась в нем. Каждая бессонная ночь, когда у него резались зубы, каждая его разбитая коленка, каждый успех в школе — всё это я проживала как свое собственное. Вадим работал на двух, а порой и на трех работах, чтобы у Темика были лучшие краски, качественная одежда, компьютер. Мы были образцовой семьей. Счастливой, крепкой, любящей.
Тайну той ноябрьской ночи мы похоронили глубоко. Со временем я и сама начала верить, что это я кричала в родовом зале, что это его впервые приложили к моей груди. Моя любовь к нему была такой истинной, что любая биология казалась вторичной.
Прошло двадцать лет.
Артем превратился в высокого, широкоплечего юношу с тонкими чертами лица и теми самыми глубокими темными глазами. Он учился на архитектурном факультете, и преподаватели прочили ему блестящее будущее. Для нас с Вадимом он был предметом бесконечной гордости. Мы уже начали стареть: у Вадима побаливало сердце, я подкрашивала первую седину, но мы чувствовали себя абсолютно реализованными.
Тот субботний день обещал быть обычным. Я хлопотала на кухне — Артем обещал зайти на обед. Я готовила его любимую лазанью, аромат базилика и сыра наполнял квартиру. Вадим возился в ванной, меняя прокладку в кране, и тихонько насвистывал какой-то старый мотив.
Резкий, требовательный звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Артем обычно открывал своим ключом, а если забывал — звонил коротко и весело. Этот же звук был тяжелым, официальным.
Я вытерла руки о фартук и пошла открывать. На пороге стояла женщина, чей облик мгновенно вызвал у меня чувство классовой неприязни и необъяснимой тревоги. Она выглядела так, будто сошла со страниц журнала о жизни миллиардеров: кашемировое пальто цвета слоновой кости, безупречная укладка «волосок к волоску», на руке — часы ценой в нашу квартиру. Но за этим фасадом лоска скрывалась выжженная пустыня. Ее лицо было бледным, а губы сжаты в узкую линию.
— Анна Андреевна? — ее голос был низким, уверенным, привыкшим отдавать приказы.
— Да, это я. Чем могу помочь? — я невольно сжала ручку двери сильнее.
Женщина не ответила. Она просто сделала шаг вперед, вынуждая меня отступить назад, в коридор. Она вошла в наш дом так, словно была его владелицей, окинув скромную обстановку коротким, почти брезгливым взглядом.
— Меня зовут Элеонора Громова, — сказала она и медленно сняла темные очки.
В этот момент у меня подкосились ноги. На меня смотрели глаза Артема. Точь-в-точь. Тот же разрез век, та же глубина, та же едва заметная золотистая искра в глубине зрачка. Это сходство было настолько пугающим, что я почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот.
— Вы ошиблись… — пролепетала я, пытаясь закрыться от этого взгляда. — Я не знаю никакой Громовой.
— О, вы меня не знаете, — Элеонора горько усмехнулась. — Но вы прекрасно знаете моего сына. Марка. Которого вы двадцать лет назад решили назвать Артемом.
В этот момент из ванной вышел Вадим, вытирая руки полотенцем. Увидев гостью, он замер. Полотенце выпало из его рук на пол. Его лицо стало землисто-серым, губы задрожали.
— Ты… — выдохнул он. — Но как? Мне сказали… тетя Галя сказала, что ты умерла от потери крови. В списках… в списках была смерть!
Элеонора повернулась к нему, и в ее глазах вспыхнула такая ярость, что я испугалась за Вадима.
— Твоя тетя Галя получила от моего отца достаточно денег, чтобы составить любую справку, Вадим. Мой отец… он не мог допустить, чтобы его дочь, наследница империи, принесла в подоле от простого водителя «скорой». Когда я была в беспамятстве после родов, он распорядился объявить мне, что ребенок умер, а тебе — что умерла я. Он хотел стереть эту «ошибку» из моей жизни. Но он недооценил меня.
Она сделала шаг к Вадиму, и тот невольно вжался в стену.
— Я потратила десять лет, чтобы узнать правду от отца перед его смертью. И еще десять лет, чтобы найти тебя, — продолжала она, чеканя слова. — Я перерыла все архивы, я подкупала чиновников, я нанимала лучших детективов. И вот я здесь.
— Он наш сын! — я наконец обрела голос и встала между ней и мужем. — Слышите вы? Я его растила! Я не спала ночами, я вытирала ему слезы, я учила его ходить! Где были вы со своими деньгами, когда у него была ветрянка? Когда он боялся темноты? Вы для него — никто! Чужая женщина из телевизора!
Элеонора посмотрела на меня с ледяным спокойствием. Она залезла в сумочку от Hermes и достала тонкую папку.
— Здесь результаты ДНК. Мои люди взяли образец волос Артема в институте неделю назад. Здесь же документы, подтверждающие факт подлога документов вашим мужем и его родственницей. Это — уголовное дело, Анна. Похищение ребенка, использование фальшивых документов. Я могу стереть вас в порошок одним телефонным звонком. Вы проведете остаток жизни за решеткой.
— Зачем вы пришли? — прошептал Вадим. — Прошло двадцать лет. У него своя жизнь. Он нас любит.
— Я пришла забрать то, что принадлежит мне по праву крови, — отрезала Элеонора. — Я дам ему возможности, о которых вы даже мечтать не смели. Гарвард, лучшие бюро мира, власть. А вы… вы просто временные опекуны, которые затянулись в своей роли.
В этот момент в замочной скважине снова повернулся ключ. Дверь распахнулась, и в квартиру ввалился Артем — веселый, шумный, с огромным букетом хризантем для меня.
— Мам, пап, я тут такие новости принес! В бюро сказали, что мой проект…
Он осекся, увидев странную картину в прихожей: бледного отца, меня в слезах и величественную незнакомку, которая смотрела на него так, будто увидела воскресшего бога.
— Ого… — Артем медленно опустил букет. — У нас гости? Что-то случилось?
Элеонора сделала шаг к нему. Ее рука в безупречной перчатке дрогнула.
— Здравствуй, Артем, — тихо сказала она, и в ее голосе впервые прорезалась человеческая боль. — Или, лучше сказать, здравствуй, Марк. Меня зовут Элеонора Громова. И я пришла рассказать тебе правду о том, кто ты на самом деле и как ты оказался в этой семье.
Я видела, как Артем нахмурился, переводя взгляд с ее лица на мое. Сходство между ними сейчас, в свете коридорной лампы, было просто ошеломляющим.
— Мам? — Артем посмотрел на меня, и в его глазах я прочитала первый, еще неосознанный страх. — Кто эта женщина? О чем она говорит?
Мир, который мы так тщательно строили двадцать лет, начал рушиться с оглушительным треском.
Тишина, воцарившаяся в прихожей, была настолько плотной, что казалось, ее можно коснуться рукой. Артем стоял неподвижно, все еще сжимая в руке букет хризантем. Желтые лепестки осыпались на коврик, как мелкие монеты. Он смотрел на Элеонору, потом на бледного, осунувшегося Вадима, и наконец его взгляд остановился на мне. В этом взгляде не было привычного тепла — только нарастающее, холодное недоумение.
— Мам, почему ты молчишь? — его голос прозвучал неожиданно низко. — Кто эта женщина? Какое еще «похищение»?
Я хотела заговорить, хотела крикнуть, что всё это ложь, что она сумасшедшая, но горло словно забили сухим песком. Я только беспомощно открывала рот, глядя на Артема. Мой мальчик. Мой сын. Каждая черточка его лица была мне знакома до боли, и видеть, как на этом лице проступает тень чужого человека, было невыносимо.
Элеонора сделала еще один шаг к нему. Она двигалась грациозно и хищно, как пантера.
— Твои «родители» — очень талантливые актеры, Артем, — ее голос теперь звучал мягко, почти сочувственно, что было куда страшнее ее прежнего льда. — Но даже самая лучшая игра заканчивается, когда зажигается свет. Посмотри на меня. Просто посмотри.
Артем невольно подчинился. Они стояли друг против друга — два человека, разделенные двадцатью годами лжи и пропастью социального статуса, но связанные чем-то гораздо более глубоким. В тусклом свете прихожей сходство было неоспоримым: та же гордая посадка головы, тот же изгиб бровей, та же аура внутренней силы.
— Вадим, — Артем повернулся к отцу. — Скажи мне, что это бред. Пожалуйста.
Вадим, который все это время стоял, привалившись к стене, вдруг закрыл лицо руками. Его плечи мелко задрожали. Это было хуже любого признания. Его молчание разрушило последнюю баррикаду моей обороны.
— Артем, сынок, выслушай… — я наконец обрела голос и бросилась к нему, пытаясь взять за руку, но он инстинктивно отстранился. Этот жест боли был острее ножа. — Мы любим тебя больше жизни! То, что произошло тогда… это была трагическая ошибка! Вадиму сказали, что твоя мать умерла! Мы не крали тебя из колыбели, мы спасали тебя от одиночества!
— Спасали? — Элеонора горько рассмеялась. — Вы спасали свою мечту о полноценной семье за счет моей жизни. Мой отец заплатил за эту «смерть», а твой муж, Артем, был соучастником. Он знал, что я жива. Он видел меня в больнице.
— Нет! — выкрикнул Вадим, отнимая руки от лица. Его глаза были красными. — Я не знал! Тетя Галя клялась, что ты не выжила! Она сказала: «Мать умерла, девка молодая, никого у нее нет». Я верил ей! Аня верила мне! Мы просто хотели дать ребенку дом!
— И вы дали его, — Элеонора обвела рукой наши тесные стены. — В этой конуре. Среди старой мебели и вечного подсчета копеек. Пока я искала его по всему миру, пока я строила бизнес, который теперь должен принадлежать ему по праву. Ты — Марк Громов, — она снова обратилась к сыну. — Ты наследник «Громов-Инвест». Твои чертежи, которые ты рисуешь на старом столе, могут превратиться в небоскребы из стекла и бетона. Я дам тебе весь мир, который у тебя украли эти люди.
Артем медленно положил букет на тумбочку. Его лицо окаменело. Он выглядел так, будто внезапно повзрослел на десятилетие.
— Вы пришли сюда спустя двадцать лет, чтобы просто… предъявить права? Как на вещь? — спросил он Элеонору.
— Я пришла восстановить справедливость, — отрезала она. — И я не уйду с пустыми руками. Завтра мои адвокаты подадут иск. Но я предлагаю тебе другой путь. Узнай меня. Посмотри на жизнь, которой ты должен был жить. Поехали со мной. Прямо сейчас.
— Прямо сейчас? — я задохнулась от возмущения. — Ты не можешь просто забрать его! Ему двадцать лет, он взрослый человек!
— Именно поэтому я и предлагаю ему выбор, — Элеонора бросила на меня уничтожающий взгляд. — А ты, Анна, лучше подумай о том, как будешь объяснять следствию свою роль в этом деле. Сокрытие преступления — это тоже срок.
Артем переводил взгляд с меня на Элеонору. Я видела, какая буря бушует в его душе. Ненависть, любопытство, обида, ужас — всё смешалось в один гремучий коктейль.
— Я никуда не поеду сегодня, — твердо сказал он. — Уходите.
В моих глазах мелькнул лучик надежды, но Элеонора даже не вздрогнула. Она достала из сумочки визитку — тяжелую, с золотым тиснением — и положила ее поверх увядающих хризантем.
— Здесь адрес моего дома. И мой личный номер. Я жду тебя завтра в полдень, Марк. Не заставляй меня действовать через полицию. Это будет болезненно для всех, особенно для твоей «матери».
Она развернулась и вышла, не оглядываясь. Запах ее дорогих духов еще долго висел в воздухе, перебивая аромат моей лазаньи, которая всё еще томилась в духовке.
Как только дверь захлопнулась, Вадим опустился на пол прямо в коридоре. Он выглядел как человек, из которого внезапно выкачали весь воздух.
— Артем… Тема… — я попыталась подойти к сыну, но он поднял руку, останавливая меня.
— Не надо, — сказал он. Его голос был пустым. — Значит, всё это время… вся моя жизнь была построена на вранье? Каждый день рождения, каждое «мы твои родители»? Вы знали?
— Я не знала, что она жива! — я упала перед ним на колени. — Клянусь тебе всем святым, Тема! Вадим принес тебя и сказал, что матери больше нет. Я просто любила тебя. Разве это преступление? Разве любовь может быть фальшивой?
— Любовь — нет. Но фундамент — да, — Артем посмотрел на отца. — Ты знал, пап? Честно. Ты видел ее живой тогда?
Вадим поднял голову. В его глазах была такая мука, что на него больно было смотреть.
— Я видел, как ее увозили в реанимацию. Тетя Галя вынесла тебя через черный ход. Она сказала… она сказала, что всё кончено. А потом, через месяц, я случайно услышал ее разговор с кем-то… она говорила, что «девка-то выкарабкалась, отец ее увез за границу». Я испугался, Тема. Я так испугался, что тебя отберут! Ты уже начал улыбаться мне, ты узнавал мой голос… Я струсил. Я промолчал. Я думал, она никогда не вернется.
Артем издал звук, похожий на подавленный всхлип или смешок. Он прошел в свою комнату и закрыл дверь. Мы с Вадимом остались в коридоре, разделенные пропастью его признания.
— Зачем ты скрыл это от меня? — прошептала я, глядя на мужа с ужасом. — Мы могли бы всё оформить законно… или хотя бы быть готовыми…
— Как, Аня? Как?! — он взорвался. — Ты видела ее? Она — танк. Она бы раздавила нас еще тогда. Я хотел защитить тебя. Я хотел, чтобы у нас был сын.
В ту ночь мы не ложились. Я сидела на кухне, глядя в окно, а из комнаты Артема не доносилось ни звука. Я вспоминала каждый миг: как он болел скарлатиной, и я три ночи не отходила от его кровати; как он принес первую «пятерку» по рисованию; как он впервые влюбился и доверил мне свою тайну. Неужели всё это теперь перечеркнуто тем фактом, что в его жилах течет кровь этой ледяной женщины?
Утром Артем вышел из комнаты собранным. Он надел свою лучшую куртку.
— Куда ты? — спросила я, хотя сердце уже знало ответ.
— Я должен увидеть, где она живет. Должен выслушать ее версию, — он не смотрел мне в глаза. — Не ищи меня, я сам позвоню.
Он ушел, не позавтракав. Я смотрела в окно, как его фигура скрывается за углом серой многоэтажки.
Дом Элеоноры находился в элитном поселке за городом. Когда Артем (или Марк, как она его называла) вошел в ворота, его поразила тишина. Здесь не было криков детей во дворе, не пахло выхлопными газами. Только шорох гравия под колесами дорогих машин и шепот вековых сосен.
Элеонора ждала его на террасе. Перед ней стоял серебряный кофейник и хрупкие фарфоровые чашки. Она была в домашнем, но не менее дорогом шелковом костюме.
— Ты пришел, — она не скрывала торжества. — Присаживайся. Нам нужно многое обсудить.
— Я пришел не пить кофе, — Артем остался стоять. — Расскажите мне правду. Всю. Без прикрас.
И она рассказала. О том, как в восемнадцать лет влюбилась в простого водителя, который возил ее отца. О том, как отец, узнав о беременности, запер ее в частной клинике. О том, как после тяжелых родов ей сказали, что младенец родился мертвым.
— Я два года лечилась от депрессии в Швейцарии, — ее голос дрогнул, и Артем увидел в нем отблеск той самой боли, которую знала каждая мать. — Я верила, что моего сына нет. Пока однажды, перед самой смертью, отец не покаялся. Он не сказал, где ты. Он сказал только: «Водитель забрал его». Я потратила миллионы, чтобы найти Вадима. Я не хотела разрушать твою жизнь, Марк. Но я не могла позволить тебе оставаться в неведении. Ты — мой единственный наследник. Всё это, — она обвела рукой поместье, — твое. Твое будущее не в пыльном архитектурном бюро за гроши. Оно в управлении городами.
Она встала и подошла к нему, осторожно коснувшись его щеки. На этот раз он не отстранился.
— Останься здесь на неделю. Просто попробуй. Если тебе не понравится — я не буду держать тебя силой. Но дай мне шанс стать твоей матерью.
Тем временем в нашей маленькой квартире наступил ад. Через два часа после ухода Артема к нам постучали. На пороге стояли двое мужчин в строгих костюмах и сотрудник полиции.
— Вадим Петрович Соколов? Вы задержаны по подозрению в похищении несовершеннолетнего и подделке государственных документов. Пройдемте с нами.
Я кричала, цеплялась за рукава полицейского, но Вадим только посмотрел на меня с бесконечной печалью.
— Береги его, Аня. Если сможешь.
Его увели в наручниках. Я осталась одна в квартире, где всё еще пахло лазаньей и осыпавшимися хризантемами. Телефон Артема был вне зоны доступа.
Вечером мне пришло сообщение с незнакомого номера. Короткое, как выстрел в сердце:
«Мам, я остаюсь здесь на несколько дней. Мне нужно подумать. Элеонора наняла лучших адвокатов для отца, она обещает помочь, если я соглашусь на ее условия. Прости».
Условия. Я поняла всё мгновенно. Она покупала моего сына, используя свободу его отца как разменную монету.
Месяц пролетел как в лихорадочном сне. Моя жизнь превратилась в бесконечное хождение между СИЗО, адвокатскими конторами и пустым домом, который перестал быть крепостью. Вадим за это время постарел на десять лет: его кожа приобрела землистый оттенок, а взгляд потух. Он почти не говорил на свиданиях, только спрашивал: «Как он?». А я не знала, что отвечать.
Артем не звонил. Мои сообщения оставались в статусе «доставлено», но никогда — «прочитано». Я видела его только в новостях светской хроники: вот он на открытии галереи рядом с Элеонорой, вот они на приеме у мэра. На нем были костюмы, стоимость которых равнялась годовому бюджету нашей семьи, и лицо его на этих снимках казалось высеченным из мрамора — красивым, холодным и абсолютно чужим.
Элеонора выполняла свою часть сделки с хирургической точностью. Лучшие адвокаты города работали над делом Вадима. Они строили защиту на «добросовестном заблуждении» и «крайней необходимости спасения жизни ребенка». Но я знала цену этой помощи. Каждый день, проведенный Вадимом в относительной безопасности камеры под присмотром платных юристов, был днем, когда Артем отдалялся от нас, впитывая яд роскоши и убедительных речей своей биологической матери.
День суда был назначен на хмурый декабрьский понедельник. Это был финал месяца, о котором говорила Элеонора.
Зал суда был полон. Пресса, привлеченная скандалом вокруг «наследника империи Громовых», жужжала, как рой потревоженных ос. Я сидела на первой скамье, сжимая в руках старую иконку и платок. Когда в зал ввели Вадима в наручниках, у меня перехватило дыхание. Он искал глазами Артема.
И Артем вошел.
Он появился вместе с Элеонорой. Она шла под руку с ним, сияя триумфом. Артем выглядел безупречно: темно-синий костюм, идеально уложенные волосы, прямая спина. Он сел рядом с ней, ни разу не взглянув в мою сторону. Сердце мое пропустило удар и, казалось, остановилось совсем. Неужели она победила? Неужели золото и кровь оказались весомее двадцати лет нежности?
Судебное заседание тянулось мучительно долго. Выступали свидетели: старая медсестра Галина, которая, рыдая, призналась в подлоге; врачи; детективы. Элеонора давала показания последней. Она говорила о своей боли, о годах поисков, о том, как ее лишили святого — материнства. Она не кричала, ее голос был полон благородной печали. Она выглядела жертвой, а Вадим — жалким похитителем.
— У суда есть вопросы к потерпевшей? — спросил судья.
— Нет, — ответил адвокат Вадима. — Но у нас есть ходатайство. Мой подзащитный хотел бы обратиться к сыну.
Судья кивнул. Вадим поднялся, держась за прутья решетки. Его голос дрожал, но слова были четкими.
— Артем… Марк… я не прошу прощения за то, что любил тебя. Я прошу прощения за то, что лишил тебя правды. Ты имеешь право на всё, что дает тебе эта женщина. Если ты решишь остаться с ней — я приму это. Я просто хочу, чтобы ты знал: в ту ночь, когда я принес тебя домой, я видел в тебе не «билет в счастливую жизнь», а маленького человека, которому нужен был отец. И я старался им быть. Это всё.
В зале повисла тишина. Элеонора едва заметно усмехнулась и коснулась руки Артема.
— И последнее, — добавил судья, глядя на Артема. — Марк Громов, как совершеннолетний гражданин, чьи интересы были затронуты в данном деле, вы имеете право сделать заявление, которое может повлиять на приговор.
Артем медленно встал. В этот момент вся спесь светского льва с него слетела. Он посмотрел на Элеонору, потом на Вадима, и наконец его взгляд встретился с моим. Я не видела в нем ни Марка, ни наследника. Я видела своего сына, который в пять лет плакал из-за сломанного карандаша, и я заклеивала его пластырем.
— Этот месяц был самым важным в моей жизни, — начал он, и голос его окреп. — Элеонора Игоревна показала мне мир, о котором я не подозревал. Она показала мне возможности, власть и… правду о моем происхождении. Я благодарен ей за это. И я признаю ее право на боль.
Элеонора победно выпрямилась.
— Но, — Артем сделал паузу, и его лицо исказилось от внутреннего напряжения. — За этот месяц я понял еще одну вещь. Дом — это не адрес. И не счет в банке. Это место, где тебя любят, даже когда ты ничего из себя не представляешь. Где тебя принимают без условий и без контрактов. Мой отец совершил преступление. Но он совершил его не ради денег, а ради того, чтобы у меня была мама. А мама…
Он посмотрел прямо на меня, и в его глазах блеснули слезы.
— Мама — это та, кто научила меня рисовать не небоскребы, а тепло. Элеонора Игоревна, вы предложили мне сделку. Свободу Вадима в обмен на мою преданность. Но любовь не бывает предметом сделки. Если она покупается — это не любовь.
Он повернулся к судье.
— Я прошу суд проявить милосердие к моему отцу, Вадиму Соколову. И я заявляю, что отказываюсь от любых материальных претензий к семье Соколовых. Более того, я отказываюсь от наследства Громовых и права носить это имя. Я Артем Соколов. И я хочу вернуться домой. К родителям.
Зал ахнул. Элеонора вскочила, ее лицо превратилось в маску ярости.
— Ты с ума сошел! Ты выбираешь это ничтожество?! Эту грязь?! Ты сгниешь в своих чертежах!
— Может быть, — спокойно ответил Артем. — Но я буду рисовать их в своей комнате. Там, где меня ждут.
Суд удалился на совещание. Те несколько часов, что мы ждали приговора, были самыми длинными в моей жизни. Артем подошел ко мне в коридоре. Он не сказал ни слова, просто обнял меня — крепко, до хруста костей, как в детстве. И я поняла: мы победили. Не в суде, а в чем-то гораздо более важном.
Вадима приговорили к трем годам условно. Учитывая смягчающие обстоятельства, признание вины и отсутствие претензий со стороны «похищенного», судья проявил редкое благодушие. Возможно, он тоже был отцом.
Когда мы вышли из здания суда, пошел снег. Крупные, чистые хлопья заметали грязный асфальт. Элеонора уже уехала на своем лимузине, оставив после себя лишь запах дорогих духов, который быстро растворился в морозном воздухе.
Мы шли к метро втроем. Вадим прихрамывал, Артем поддерживал его под руку, а я шла рядом, чувствуя, как внутри наконец-то затихает многолетняя буря.
— Мам, — Артем остановился и посмотрел на меня. — Та лазанья… она ведь еще в морозилке?
— Конечно, сынок. Я ее сегодня же разогрею.
— Значит, мы идем домой? — спросил Вадим, глядя на нас обоих.
— Домой, — твердо ответил Артем.
Мы спустились в подземку, сливаясь с толпой обычных людей. У нас не было миллионов Громовых, не было власти и блеска. Но у нас было то, что Элеонора так и не смогла купить за свои двадцать лет поисков — истина, которая заключается в том, что матерью и отцом становятся не в родзале, а в каждой минуте прожитой вместе жизни.
Вечером мы сидели на нашей маленькой кухне. Артем достал свой старый альбом и начал рисовать.
— Что ты рисуешь? — спросила я, ставя перед ним тарелку.
— Наш дом, — улыбнулся он. — Но на этот раз я добавлю в него больше света. Теперь я точно знаю, откуда он берется.
Я смотрела на него и знала: впереди будет много трудностей. Элеонора вряд ли оставит нас в покое, долги за адвокатов придется отдавать годами, а Вадиму будет трудно найти работу с судимостью. Но когда Артем взял меня за руку и просто сказал: «Спасибо, мам», я поняла, что за этот один момент я бы снова прошла через ту холодную ноябрьскую ночь. Потому что любовь — это единственный долг, который стоит выплачивать всю жизнь.
