Кухонные настенные часы в виде старинного кованого круга монотонно отстукивали секунды, которые казались тяжелыми и вязкими, как капли дегтя. На столе, накрахмаленном и безупречном, стоял нетронутый ужин: запеченная утка с яблоками, чей аромат раньше всегда заставлял Вадима зажмуриться от удовольствия, домашний бездрожжевой хлеб и бутылка коллекционного вина. Я хранила её три года — с того самого дня, когда он, еще будучи обычным менеджером среднего звена, пообещал, что мы «вскроем её на вершине мира».
Вершина была достигнута. Сегодня утром Вадима официально утвердили в должности вице-президента крупнейшего агрохолдинга страны. Парадокс: человек, который теперь руководил поставками зерна и мяса в масштабах государства, больше всего на свете ненавидел запах навоза и вид грязных сапог.
Когда в прихожей лязгнул замок, я невольно вздрогнула и поправила подол своего любимого хлопкового платья с мелким цветочным принтом. Я купила его недавно, думая, что оно подчеркнет мою «домашность», ту самую тихую гавань, в которую он всегда возвращался после акул бизнеса. Но стоило двери распахнуться, как в квартиру ворвался холодный воздух большого города и резкий, чужой парфюм.
Вадим не снял пальто. Он замер в дверном проеме, и его взгляд — остекленевший, оценивающий, какой-то хирургический — прошил меня насквозь. В этом взгляде не было места для нас двоих. Там была только его новая реальность.
— Катя, нам нужно поговорить, — произнес он голосом, в котором не осталось ни крупицы той нежности, с которой он когда-то признавался мне в любви под звездным небом у моей бабушки в Светлых Ключах. Тогда он, городской студент на практике, клялся, что нет ничего прекраснее моих «золотых рук» и честных глаз.
— Конечно, Вадим. Садись скорее, я всё подогрею. Ты, наверное, чертовски устал…
— Я ухожу, — перебил он, даже не глядя на стол. — Вещи заберу завтра, пока ты будешь в библиотеке.
Мир вокруг меня не рухнул с грохотом. Он просто начал медленно обесцвечиваться, превращаясь в старую, выцветшую фотографию. Я смотрела на него, на его новый итальянский костюм стоимостью в три моих годовых зарплаты, на идеально уложенные волосы, в которых не осталось ни одной выбившейся пряди, и не понимала, в какой момент человек превратился в манекен.
— Почему? — мой голос прозвучал как шелест сухой травы. — Я что-то сделала не так? Вадим, если дело в твоем новом графике, я всё понимаю. Я готова уйти из библиотеки, заниматься только домом, сопровождать тебя…
Вадим тяжело вздохнул с таким видом, будто объяснял элементарную задачу нерадивому первокласснику. Он прошел в гостиную, избегая соприкосновения с моей рукой.
— Дело не в том, что ты сделала или не сделала, Катя. Дело в том, кто ты есть. И в том, кем стал я. Посмотри на себя. Ты — воплощение пасторальной идиллии. Ты пахнешь парным молоком, укропом и книжной пылью. Твои руки… — он брезгливо кивнул на мои ладони, — они вечно либо в земле, либо в тесте. Мой новый статус требует другого визуального и интеллектуального ряда.
— О чем ты говоришь? — я почувствовала, как к горлу подступает комок.
— О соответствии! — он вдруг повысил голос, и в нем прорезались стальные нотки. — Рядом с вице-президентом «Агро-Союза» должна быть женщина, которая понимает разницу между деривативами и фьючерсами, которая знает, какой бренд актуален в этом сезоне, и умеет держать бокал на светском рауте так, чтобы это не выглядело как попытка удержать кружку с квасом. Ты слишком простая для меня, Катя. Ты как предсказуемый деревенский закат. Красиво, но смертельно скучно.
— Слишком простая… — эхом повторила я. — А когда мы ели одну лапшу быстрого приготовления в твоей съемной однушке, я была достаточно сложной? Когда я продала бабушкино наследство, чтобы ты мог оплатить свои курсы MBA, моя «простота» тебя не смущала?
Вадим поморщился, словно от зубной боли, и вынул из кармана пухлый кожаный кошелек.
— Давай без этого мелодраматизма. Я ценю твой вклад. Поэтому я поступаю благородно: квартира остается тебе, машина тоже. Я переведу тебе сумму, которой хватит на пару лет безбедной жизни. Но пойми: мне нужно движение, лоск, интрига. Мне нужна Эвелина.
Имя ударило меня под дых. Эвелина. Я видела её на фотографиях в социальных сетях компании. Дочь одного из акционеров, «светская львица», чья жизнь состояла из перелетов между Миланом и Дубаем. Она была тонкой, как тростинка, с губами, похожими на лепестки экзотического цветка, и глазами, в которых читался только холодный расчет. Она была воплощением того самого «городского шика», о котором Вадим, как оказалось, грезил все эти годы, пока ел мои пироги.
— Уходи, — сказала я, чувствуя, как внутри что-то окончательно обрывается. — Прямо сейчас. Забирай свои деривативы и свою Эвелину.
Он кивнул, коротко и сухо, и вышел. Дверь захлопнулась, отсекая пять лет моей жизни.
Первые месяцы после развода превратились в серый туман. Я пыталась жить в городе, но каждая улица напоминала о нем. Я видела его на экранах бизнес-центров, читала о его «блестящих успехах» в журналах. Но больше всего меня ранило то, как быстро он меня забыл. В его новой жизни не было места для «девушки из библиотеки».
Я приняла решение внезапно. В одну из бессонных ночей я просто сложила вещи в старый чемодан, выставила квартиру на продажу (деньги от Вадима я так и не тронула, они жгли мне руки) и уехала в Светлые Ключи.
Деревня встретила меня тишиной и запахом прелой листвы. Родовой дом бабушки стоял заброшенным, заросшим лопухами и крапивой. Забор покосился, а старая яблоня в саду жалобно скрипела под порывами ветра.
— Приехала-таки, — прошамкала соседка баба Маня, опираясь на забор. — А я говорила твоей матери: городские мужики — они как сорняки. Корень неглубокий, а гонору на весь огород. Видала я твоего ирода в газете. Лощеный, тьфу!
Я ничего не отвечала. Я просто взяла в руки косу.
Сначала физический труд был моей анестезией. Я работала до кровавых мозолей, вычищая сад, перекапывая грядки, которые не знали плуга несколько лет. Я восстанавливала дом: красила ставни, перекладывала печь, отмывала полы до скрипа. Вечерами я падала на кровать без сил, и это было единственным спасением от мыслей о Вадиме.
Но земля обладает странной магией. Она не просто забирает боль, она дает силу. Через полгода я заметила, что мои руки, те самые «слишком простые» руки, стали крепкими. В глазах появился блеск, но не тот, салонный, а живой, как отражение солнца в родниковой воде.
Я вспомнила всё, чему учила меня бабушка: как отличать целебные травы от сорных, как делать сыр, который тает на языке, как печь хлеб, аромат которого сводит с ума всю улицу. Я завела блог. Но не про «успешный успех», а про настоящую, осязаемую жизнь.
Удивительно, но городские жители, уставшие от пластиковых продуктов и цифрового шума, потянулись ко мне. Сначала это были просто подписчики, потом — первые покупатели. К концу лета у ворот «Зеленого хутора» (так я назвала свое хозяйство) по выходным начали выстраиваться очереди из дорогих иномарок. Люди хотели «простой» еды: картошки, которая пахнет землей, а не складом, помидоров, налитых солнцем, и меда с ароматом лесного разнотравья.
Я больше не была «тенью успешного мужа». Я стала Екатериной Алексеевной — женщиной, которая сама создала свой мир.
А из города доносились обрывочные, грязные слухи. Говорили, что Вадим взял огромный кредит под залог имущества, чтобы проспонсировать «инновационный стартап» Эвелины — какую-то сеть элитных спа-салонов. Говорили, что Эвелина сменила «Порше» на новую модель, а Вадим всё чаще выглядит на совещаниях как человек, который не спал несколько недель.
Я слушала это равнодушно, как сводки погоды из другого полушария. Это больше не касалось меня. До того самого ноябрьского вечера.
Ноябрь в деревне — время суровое. Небо висит низко, земля схватывается первым морозцем, а туман такой густой, что кажется, будто мир заканчивается за твоим забором. Я заканчивала сортировать семенной картофель в теплом погребе, когда услышала звук мотора — надсадный, кашляющий, совсем не похожий на мощный рык тех машин, что обычно приезжали ко мне за продуктами.
Я вышла на крыльцо, набросив на плечи старую дедовскую фуфайку. У ворот стояла грязная, разбитая иномарка. Из неё, пошатываясь, вышел человек.
В сумерках я не сразу узнала его. Плечи сутулые, дорогое пальто — то самое, в котором он уходил от меня — теперь висело на нем мешком, в пятнах и разводах. Он смотрел на мой дом, на мои чистые постройки, на свет в окнах, и в его взгляде была такая безысходность, которую не спрячешь ни за какими деривативами.
Вадим подошел к забору. Он был бледен, под глазами залегли глубокие тени, а руки мелко дрожали.
— Катя… — его голос надломился и перешел в хрип. — Катя, я… я всё потерял. Она… Эвелина… Она переписала активы на подставное лицо и улетела в Ниццу. Квартиру забирает банк. У меня нет даже на бензин, чтобы вернуться в город.
Я молча смотрела на него. В моей груди не екнуло. Не было ни злорадства, ни той старой, испепеляющей боли. Только странное чувство завершенности, как будто я читала книгу и наконец дошла до эпилога.
— Ты сказал, что я слишком простая для тебя, Вадим, — произнесла я, чувствуя, как холодный ветер шевелит мои волосы. — Помнишь? Ты хотел интриги и лоска. Ну что ж, интрига удалась. Лоск, правда, немного пообтерся.
Он опустил голову, и по его щеке — я видела это при свете фонаря — покатилась слеза.
— Катя, мне нечего есть. Совсем. Пожалуйста… Дай хотя бы картошки.
Я медленно кивнула.
— Картошки? Это можно. У меня её много в этом году. Простая, деревенская картошка. Как раз для таких случаев.
Я развернулась и пошла к сараю. Вадим поплелся за мной, надеясь на тепло дома и горячий чай, но я остановилась у входа в хранилище. Я вынесла ему не пакет с едой, а тяжелую, надежную штыковую лопату с черенком, отполированным моими руками.
— Вот, — я воткнула лопату в землю у его ног. — Картошка в подвале, её нужно перебрать и выгрузить в машину. А завтра утром вскопаешь мне дальний клин под озимые. Хотел «простой» жизни? Начинай отрабатывать.
Вадим стоял перед лопатой, как перед эшафотом. Его холеные пальцы, привыкшие перелистывать отчеты и подписывать приказы, нерешительно коснулись холодного, грубо обструганного черенка. В свете тусклой лампочки, раскачивающейся под потолком сарая, он выглядел комично и жалко одновременно. Человек, который год назад рассуждал о «высоких материях» и «новом уровне бытия», теперь сжимал в руках инструмент, который был старше его карьеры.
— Катя, ты серьезно? — его голос дрогнул. — Я же сказал… я не ел два дня. У меня давление, спина… Я просто хотел попросить немного еды, чтобы дотянуть до понедельника. У меня встреча с юристами, мы попробуем оспорить сделку Эвелины…
Я сложила руки на груди, чувствуя, как внутри нарастает холодная, спокойная уверенность. Год назад я бы бросилась варить ему суп, обхаживать и утешать. Но та Катя осталась в городской квартире, раздавленная его высокомерием.
— В понедельник ты будешь далеко отсюда, Вадим. А сегодня здесь действуют простые правила: кто не работает, тот не ест. Ты пришел к «простой бабе» за «простой картошкой». Так вот, эта картошка не падает с неба в красивых сеточках. Она берется из пота и мозолей. Хочешь мешок в багажник? Бери лопату. Дальний клин зарос пыреем, его нужно перевернуть до того, как ударят настоящие морозы.
Он посмотрел на свои ботинки из тонкой кожи, теперь покрытые слоем деревенской грязи, и тяжело вздохнул. В его глазах я увидела борьбу остатков гордости с элементарным чувством голода. Голод победил.
Следующее утро выдалось морозным и прозрачным. Земля звенела под ногами, а изо рта шел густой пар. Я вышла на крыльцо с кружкой горячего травяного чая и увидела Вадима. Он спал в своей машине, скрючившись на заднем сиденье. Его лицо осунулось, щетина за ночь стала жестче, придавая ему вид бродяги, а не топ-менеджера.
Я постучала в стекло. Он вздрогнул, открыл глаза и несколько секунд непонимающе смотрел на меня, прежде чем реальность обрушилась на него.
— Выходи, — скомандовала я. — Завтрак на столе в летней кухне. Каша на воде. Если хочешь масла и хлеба — это аванс за работу.
Он вошел в кухню, потирая затекшую шею. Ел он жадно, почти не глядя в тарелку, забыв о манерах и деривативах. Когда с кашей было покончено, я выставила его на улицу и указала на поле за домом.
— Вот твой фронт работ. От забора и до той старой ивы. К вечеру проверю.
Я ушла заниматься своими делами. У меня был крупный заказ от ресторана органической еды: нужно было подготовить сорок корзин с овощами, сыром и домашними заготовками. Мой телефон разрывался от уведомлений, клиенты благодарили, спрашивали советы. Мой мир был полон жизни, движения и смысла.
Время от времени я поглядывала в окно на Вадима. Зрелище было душераздирающим. Он втыкал лопату в землю, налегая всем весом, стонал, когда лезвие натыкалось на камни, и каждые пять минут вытирал пот со лба, хотя на улице было едва выше нуля. Его дорогое пальто он бросил прямо на землю — теперь это была просто тряпка. Его итальянская рубашка промокла на спине.
К обеду он приполз к порогу, буквально на коленях. Его руки были в крови — кожа на ладонях, не знавшая ничего грубее ручки Parker, лопнула, превратившись в сплошные пузыри мозолей.
— Я больше не могу, Катя… — прохрипел он, прислонившись к косяку. — Пожалуйста, дай воды. Мои руки… они горят.
— Это земля забирает из тебя городскую дурь, Вадим, — сказала я, подавая ему ковш воды. — Ты ведь считал, что еда берется из супермаркета, а деньги — из графиков на мониторе. Ты смеялся над моим запахом укропа. Теперь ты пахнешь как настоящий мужчина — потом и честным трудом. Тебе не нравится?
Он посмотрел на свои искалеченные ладони и вдруг рассмеялся — горько, надрывно.
— Знаешь, что самое смешное? Эвелина никогда в жизни не держала в руках ничего тяжелее бокала шампанского. Она называла таких, как ты, «биомассой для обслуживания». А в итоге она обслужила меня… подчистую. Она даже мои запонки с бриллиантами забрала, Катя. Сказала, что это «компенсация за скучное времяпрепровождение».
Я присела рядом на ступеньку, сохраняя дистанцию. Жалость пыталась проклюнуться в моем сердце, но я задавила её воспоминанием о том, как он стоял в нашей прихожей и брезгливо смотрел на мои руки в муке.
— Она дала тебе то, что ты хотел, Вадим. Блеск, интригу, сложность. Ты ведь сам сказал: я слишком предсказуема. Со мной всё было просто — любовь, верность, горячий ужин. Тебе стало скучно. Вот ты и получил свой «экшен».
— Я был идиотом, — выдохнул он. — Полным, законченным кретином. Катя, если бы ты видела, как она уходила… Она даже не обернулась. Просто швырнула ключи от пустой квартиры в лицо и села в такси. А я остался в коридоре с долгами, которые мне не выплатить и за десять лет.
Я молчала. Воздух становился холоднее, солнце клонилось к закату, окрашивая поле в багровые тона. Вадим смотрел на перекопанный им крошечный клочок земли — едва ли десятую часть того, что я просила.
— Я не дам тебе денег, Вадим, — твердо сказала я. — И в дом не пущу. Но я дам тебе шанс. Вон там, за сараем, есть старая баня. Я её подлатала, там тепло, есть печка и лежак. Будешь жить там. Будешь работать в поле, ухаживать за скотиной, помогать с погрузкой корзин. Я буду кормить тебя и давать немного денег на бензин и сигареты. Когда отдашь мне «долг» за этот год — по рыночным расценкам наемного рабочего — сможешь уйти на все четыре стороны.
Он поднял на меня взгляд. В нем не было прежнего величия. Только собачья покорность и капля надежды.
— Ты серьезно? Ты… ты оставляешь меня здесь?
— Не обольщайся. Ты для меня не бывший муж. Ты — чернорабочий, который задолжал мне за пять лет верности, проданное бабушкино наследство и растоптанную душу. Согласен?
Он медленно кивнул.
— Согласен.
Следующие две недели стали для Вадима персональным адом. Я не давала ему спуску. Подъем в шесть утра, чистка хлева (он едва не потерял сознание от запаха, но я просто закрыла дверь снаружи), колка дров, ремонт забора. Его тело ныло так, что по ночам он выл в своей бане — я слышала это через открытую форточку.
Но постепенно что-то начало меняться. Лишний жирок, накопленный на бизнес-ланчах, ушел. Мышцы окрепли. Его движения стали скупыми и точными. Он перестал жаловаться. Он молча брал пилу, молча таскал мешки, молча съедал свою порцию супа.
Однажды вечером я застала его в сарае. Он не работал — он стоял у окна и смотрел на закат. Тот самый «скучный деревенский закат», о котором он когда-то отзывался с таким пренебрежением.
— Красиво, — не оборачиваясь, сказал он. — Я никогда раньше не замечал, что у неба бывает такой фиолетовый оттенок. В городе небо всегда серое, даже когда солнце.
— Это потому, что в городе ты смотришь на рекламные щиты, а здесь — на жизнь, — ответила я, проходя мимо.
— Катя… — он окликнул меня. — Я сегодня перебрал последнюю партию картофеля. Там в багажнике твоей машины… я увидел журнал. На обложке — Эвелина.
Я замерла. Я знала об этой статье. «Светская львица Эвелина Ланская открывает новый филиал империи красоты в Европе». На фото она сияла, одетая в белое золото, на фоне лазурного берега.
— И что? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Ничего, — Вадим горько усмехнулся. — Я просто понял, что она — как пластиковая декорация. Красивая, пока на неё направлены софиты. А ты… ты как этот дуб за окном. Тебя не сломать. И я, кажется, наконец-то понял разницу между «сложностью» и «ценностью».
В этот момент во двор въехала дорогая черная машина. Из неё вышел мужчина в строгом пальто — мой постоянный заказчик и, честно говоря, человек, который в последнее время проявлял ко мне не только деловой интерес. Его звали Артем, он владел сетью ресторанов и был тем самым «новым типом» горожанина — уважающим труд и землю.
— Екатерина Алексеевна, добрый вечер! — крикнул он, улыбаясь. — Привез документы по нашему контракту. И… маленькое дополнение к ужину.
Он вынул из салона огромный букет белых роз. Вадим, стоявший в тени сарая, сжал кулаки. Я видела, как на его лице промелькнула тень той старой, почти забытой ревности. Но теперь у него не было права голоса. Он был просто «человеком с лопатой».
— Спасибо, Артем, проходите в дом, — ответила я, намеренно игнорируя присутствие Вадима.
Когда мы входили в дом, я обернулась. Вадим стоял посреди двора, освещенный холодным лунным светом, с грязными руками и в стоптанных сапогах. Он смотрел на нас, и в этом взгляде было столько боли и осознания потери, что на мгновение мне стало не по себе.
Но шоу должно было продолжаться. Интрига, о которой он так мечтал, только начинала закручиваться. Ведь я еще не сказала ему самого главного: Эвелина не просто уехала. Она оставила в городе не только долги Вадима, но и кое-что, что скоро должно было постучаться в мои ворота.
Зима в Светлых Ключах всегда наступает внезапно. Еще вчера земля была податливой и влажной, а сегодня утром она зазвенела под сапогами, как чугунная плита. Вадим, к моему удивлению, не сбежал после визита Артема. Напротив, в нем проснулось какое-то мрачное, колючее упрямство. Он колол дрова с таким ожесточением, будто пытался разрубить саму свою судьбу, а по вечерам до блеска отмывал старый трактор в неотапливаемом гараже.
Артем стал заезжать чаще. Он был вежлив, галантен и воплощал в себе всё то, о чем мечтает любая женщина: стабильность, уважение и искренний интерес к её делу. Мы сидели на кухне, пили чай с липовым цветом и обсуждали расширение поставок.
— Знаешь, Катя, — сказал он однажды, глядя в окно, где Вадим тащил тяжелую колоду к поленнице, — я ведь знаю, кто это. Вадим Николаев. Мы пересекались на конференциях. Он был… скажем так, не самым приятным собеседником. Слишком много лоска и слишком мало содержания. А сейчас он выглядит иначе. Земля его обтесала.
— Земля — лучший учитель, Артем, — ответила я, помешивая варенье. — Она не терпит фальши. Если ты ленив или врешь себе — урожая не будет.
Я не признавалась Артему, что иногда, когда в доме гас свет, я долго смотрела в окно на тусклый огонек в бане. Я видела силуэт Вадима — он читал книги из моей библиотеки, те самые, которые раньше называл «макулатурой для сентиментальных дурочек». Иногда он выходил на крыльцо бани и курил, глядя на звезды. В эти моменты он не был ни вице-президентом, ни рабочим. Он был просто человеком, который потерял всё, кроме собственной души, которую только сейчас начал нащупывать.
Развязка наступила в среду. К моим воротам подкатил ослепительно белый кроссовер, чей бампер в этих краях смотрелся так же неуместно, как бальное платье в коровнике. Из машины вышла Эвелина.
Она не изменилась: тот же безупречный макияж, те же ледяные глаза, та же шуба из рыси, стоившая как половина моей фермы. Только в движениях появилась какая-то суетливость, тщательно скрываемая за высокомерием.
Вадим в это время чинил забор у дороги. Он замер, сжимая в руке молоток. Его лицо, загорелое и обветренное, окаменело.
— Боже, Вадим, ты выглядишь как декорация к фильму про крестьянское восстание, — Эвелина звонко рассмеялась, но смех вышел сухим. Она повернулась ко мне, стоявшей на крыльце. — А ты, дорогая, видимо, та самая Катенька? Спасительница падших душ?
— Что тебе нужно, Эвелина? — спокойно спросила я. — Здесь не подают просекко, а картошку мы продаем только оптом.
Она прищурилась, и её маска на мгновение сползла. Под ней обнаружился страх.
— Мне нужен Вадим. Точнее, его подпись на паре бумаг. Юристы того агрохолдинга, где он работал, начали копать под мой стартап. Оказывается, кредит был оформлен с какими-то нарушениями, и теперь они грозят мне уголовным делом. Вадим должен подписать признание, что это была его личная инициатива. Взамен я… я не заберу оставшиеся долги, которые висят на нем.
Вадим медленно подошел к ней. Он был на голову выше, шире в плечах, чем год назад, и пах не дорогим одеколоном, а морозной хвоей и трудом.
— Ты хочешь, чтобы я сел вместо тебя, Лина? — тихо спросил он.
— Ой, не надо этой драмы! У тебя нет имущества, тебе дадут условно. А у меня репутация, контракты в Европе! — она сорвалась на визг. — Ты же сам говорил, что я — твоя богиня! Так принеси жертву, милый. К тому же, тебе здесь явно нравится. Навоз, лопаты, «простая» жена под боком…
Вадим посмотрел на бумаги в её руках, потом на меня, потом на свою лопату, прислоненную к забору. В этот момент я увидела, как в нем окончательно умирает тот жалкий карьерист, которым он был.
— Знаешь, что самое интересное, Эвелина? — Вадим взял бумаги, и она на секунду торжествующе улыбнулась. — Катя права. Она действительно слишком простая для меня. Потому что она — настоящая. Она как хлеб, как вода. А ты… ты как сахарная вата. Много объема, но внутри — пустота и липкость.
Он медленно, с наслаждением разорвал документы на четыре части и бросил их под колеса её белого автомобиля.
— Уезжай. Мои юристы — настоящие, а не те, что ты купила на мои деньги — уже работают над встречным иском. Я верну всё, что ты украла. Не ради денег, а ради того, чтобы больше никогда не видеть твоего лица.
Эвелина зашипела, как застигнутая врасплох гадюка, выкрикнула что-то о «деревенских идиотах» и, взметнув облако снежной пыли, умчалась прочь.
Тишина, воцарившаяся во дворе, была густой и звенящей. Вадим стоял, опустив голову.
— Катя, — позвал он, не поднимая глаз. — Я закончил забор. И клин перекопан. Я… я думаю, мой долг отработан.
Я спустилась с крыльца. Моё сердце билось ровно. Я больше не чувствовала к нему ни ненависти, ни былой любви, которая когда-то заставляла меня дышать в унисон с ним. Осталось лишь глубокое, спокойное понимание.
— Да, Вадим. Ты свободен. Завтра Артем едет в город, он может тебя подбросить.
Он поднял на меня взгляд. В нем была такая бездонная печаль, что у меня на мгновение перехватило дыхание.
— А если я не хочу уезжать? Не как вице-президент. Не как муж. А как человек, который впервые в жизни почувствовал, что под его ногами — твердая почва, а не зыбучий песок из вранья.
Я посмотрела на него — сильного, исцеленного трудом, по-настоящему красивого в своей новой простоте. А потом посмотрела на дом, где в окне горел теплый свет, и где меня ждал Артем с планами на будущее.
— Ты научился обращаться с лопатой, Вадим. Это хороший навык. Но чтобы восстановить сад, одной лопаты мало. Нужно терпение. Годы терпения.
Я подошла к нему вплотную и положила руку на его плечо. Оно было твердым, как камень.
— Уезжай в город. Тебе нужно закончить дела с Эвелиной, вернуть свое имя и выплатить настоящие долги — не мне, а людям, которых ты подвел. Стань тем, кем ты должен был стать пять лет назад. А когда наступит весна… когда зацветет та самая яблоня, которую ты подрезал в прошлые выходные…
— Что тогда? — прошептал он.
— Тогда ты сможешь приехать. Не просить картошки. А просто… посмотреть на закат. Если, конечно, тебе всё еще будет «скучно» на него смотреть.
Прошло полгода.
Май в Светлых Ключах — это буйство белого и зеленого. Воздух пропитан ароматом цветущих садов так сильно, что кружится голова. Мое хозяйство процветало. Мы с Артемом открыли небольшую пекарню при ферме, и запах свежего хлеба разносился на километры. Мы не стали парой в классическом понимании — мы стали соратниками, близкими душами, которые уважают пространство друг друга.
Однажды субботним вечером, когда солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая облака в нежно-розовый цвет, у ворот остановилась машина. Не лимузин, не разбитый драндулет, а крепкий, надежный внедорожник.
Из него вышел мужчина. На нем были простые джинсы и хлопковая рубашка с засученными рукавами. Он не выглядел как топ-менеджер, но в его осанке было столько спокойной силы, что прохожие невольно оборачивались.
Он нес в руках не букет роз и не пакеты из бутиков. Он нес саженец редкой морозостойкой груши, о которой я когда-то вскользь упоминала в разговоре.
Вадим подошел к забору, который сам же когда-то чинил. Он посмотрел на меня, стоявшую в саду, и улыбнулся — открыто, честно, без тени былого высокомерия.
— Я слышал, в этом хозяйстве ценят простоту, — сказал он, кивая на саженец. — Нашлось место для еще одной пары рук?
Я посмотрела на него, потом на зацветающую яблоню, потом на бесконечное небо над головой. Жизнь — удивительная штука. Иногда нужно всё потерять, чтобы найти самое главное. Иногда нужно услышать «ты слишком простая», чтобы понять — проще тебя нет ничего на свете, и в этом твоя абсолютная, непобедимая ценность.
— Бери лопату, Вадим, — ответила я, не в силах сдержать улыбку. — Яма под грушу сама себя не выкопает.
И когда он вошел в калитку, я поняла: жатва закончилась. Наступило время сажать новый сад. И в этом саду больше не было места сорнякам.
