Олеся сидела перед матерью, уткнувшись взглядом в край кухонного стола. По щекам текли слёзы, будто внутри что-то давно надломилось и теперь медленно давало трещину.
— Мам… — голос дрогнул, — но что мне теперь делать?
Зина растерянно смотрела на дочь. Она слушала Олесю уже минут десять, но всё, что та говорила, никак не укладывалось у неё в голове. Слова будто цеплялись одно за другое, а смысла Зина поймать не могла.
Олеся у неё взрослая. Уже двадцать шесть. Не девчонка. Работа приличная, стабильная, с высокой зарплатой. Не то что у самой Зины когда-то: бухгалтерия, копейки, вечные переработки. Олеся всего добилась сама, и Зина всегда этим гордилась, хоть и редко говорила вслух.
И с Данилой она живёт уже два года. Два года — это не месяц и не мимолётное увлечение. Конечно, Зина с самого начала была против. Она и не скрывала этого. Считала недопустимым жить с мужчиной без штампа. В её годы так просто не делали. Сначала загс, потом общая жизнь. Всё остальное: стыд и позор.
А сейчас, конечно, времена другие. Сейчас, как Зина ни старалась это принять, сплошь и рядом живут без всяких обязательств. Внешне семья: общее хозяйство, отпуск вместе, праздники, фотографии в соцсетях. А по сути — кто знает, что у них там.
Для Зины Олеся навсегда останется беззащитной девочкой. Той самой, что в детстве боялась спать одна и приходила ночью к ней под одеяло. Той, что в школе плакала из-за первой двойки. И сколько бы лет ни прошло, Зина всё равно чувствовала ответственность за дочь. Всегда старалась оградить её от житейских проблем, от грубости, от чужих ошибок.
Но то, что она услышала сегодня… Это была уже не просто неприятность. Это была серьезная проблема. И самое страшное — её тяжело исправить.
Зина молчала, машинально крутя в пальцах чайную ложку. Чай давно остыл, но она этого даже не замечала.
— Ты уверена? — наконец спросила она, поднимая глаза на дочь. — Ты точно уверена, что всё так, как ты говоришь?
Олеся всхлипнула и сказала.
— Я же не из воздуха все это взяла. Я не дура, мам.
— Я не говорю, что ты дура, — поспешно ответила Зина, чувствуя, как внутри поднимается раздражение, смешанное со страхом. — Я просто… — она запнулась. — Я не понимаю, как так получилось.
Олеся горько усмехнулась.
— Вот и я не понимаю. Мы же… у нас всё было нормально. Ну, как мне казалось.
Она подняла голову, и Зина увидела её лицо полностью бледное, осунувшееся, будто за последние дни Олеся резко постарела. Под глазами залегли тени, губы дрожали.
— И что ты собираешься делать? — спросила Зина, и ей самой не понравился собственный голос: слишком резкий, слишком требовательный.
— Я и пришла к тебе, потому что не знаю, — Олеся развела руками. — Я растерялась. Мне страшно.
Зина встала из-за стола и подошла к окну. За стеклом серело пасмурное утро, моросил мелкий дождь. Такой дождь она всегда не любила, он навевал тревогу и тоску. Сегодня это ощущение только усилилось.
— Ты понимаешь, — начала она, не оборачиваясь, — что это меняет всю твою жизнь?
— Понимаю, — шепнула Олеся. — Именно поэтому я и плачу.
Зина резко повернулась.
— А Данила? Он вообще когда-нибудь говорил о свадьбе? Или хотя бы намекал? Обещал?
— Мам, — устало сказала Олеся, — мы не говорили об этом напрямую. Он всегда уходил от разговора. Говорил: «Не сейчас», «Потом», «Давай поживём для себя».
Зина поджала губы. Внутри неё вспыхнуло старое, хорошо знакомое чувство, злость на мужчин, которые не берут ответственность.
— Вот тебе и «поживём», — процедила она. — Я же говорила.
— Мам, пожалуйста, — Олеся поднялась со стула, — не надо сейчас «я же говорила». Мне и так плохо.
Зина замолчала. Она видела, что дочь на грани. Её уверенная, самостоятельная Олеся вдруг снова стала той маленькой девочкой, которой нужна защита.
— Сядь, — мягче сказала Зина. — Сядь и успокойся. Мы будем думать вместе. Послушай меня, — сказала она медленно. — Сейчас самое главное — не паниковать. Ты не одна. Что бы ни случилось, мы с отцом рядом.
Олеся подняла на неё заплаканные глаза. Зина молча обняла дочь. Внутри у неё боролись два чувства: желание немедленно всё взять в свои руки и страх, что вмешательство может сделать только хуже.
Сегодня Зинаида, как и всегда, ждала дочь с радостью. Для неё это уже давно стало привычным ритуалом знать, что вечером придёт Олеся. Даже если та не предупреждала заранее, Зина всё равно держала в голове: «А вдруг зайдёт». Поэтому в холодильнике почти всегда находилось что-нибудь вкусненькое. То пирог испечёт, то сырников нажарит, то просто купит хороших конфет или любимые Олесины эклеры.
Сегодня она с утра достала из морозилки курицу, решила потушить с картошкой. Знала, что Олеся в последнее время плохо ест, всё на работе да на бегу. А тут домашнее, тёплое, привычное. То, что хоть немного успокаивает.
Когда раздался звонок в дверь, Зина уже вытирала руки полотенцем и шла открывать с лёгкой улыбкой.
— Ну наконец-то, — сказала она почти радостно, открывая дверь. — Я уж думала, ты…
И замолчала.
Олеся стояла на пороге вся в слезах. Глаза красные, опухшие, нос покрасневший, губы дрожат. Куртка расстёгнута, шарф сбился, будто она бежала или просто не следила за собой.
Зина замерла. Слова дочери будто повисли в воздухе, тяжёлые и неожиданные. Она не вскрикнула, не села, не схватилась за сердце, просто стояла и смотрела на Олесю, пытаясь осознать сказанное. Зинаида смотрела на дочь и мысленно думала, что делать дальше, ка услышала:
— Мам, — со всхлипом произнесла Олеся, — я беременна.
— Беременна… — повторила она медленно.
Олеся смотрела на мать пристально.
— Да. Я сегодня была в консультации. Всё подтвердилось.
Зина открыла рот, чтобы что-то сказать, но Олеся не дала ей вставить ни слова.
— И Данил сказал, что это не его ребёнок, — выпалила она. — Сказал, чтоб я радовала этой новостью того, с кем кувыркалась.
Эти слова резанули Зину, как ножом. Она резко вдохнула.
— Что?.. — тихо спросила она.
— Он так и сказал, мам, — голос Олеси сорвался. — Прямо в лицо. Как будто я… — она не смогла договорить.
Зина медленно села напротив. В голове вихрем проносились мысли: «Вот и дождались», «Господи, только не это», «Как он мог». Но она сдержалась. Ни одного упрёка, ни одного «я же говорила».
— Как он вообще до такого додумался? — спросила она осторожно.
Олеся посмотрела на мать заплаканными глазами.
— Мам, но почему он себя так повёл? — всхлипнула она. — Он же знает, что я его люблю. Я уже давно перестала смотреть на других мужчин. У меня кроме него никого нет. Зачем он так со мной поступает?
Зина вздохнула. Она видела, как дочери больно, и понимала: сейчас любые резкие слова только усугубят ситуацию.
— Олесь, — мягко начала она, — многие мужчины… они просто не готовы стать отцами. Особенно вот так, внезапно. У них сразу включается страх. Кто-то убегает, кто-то злится, кто-то начинает говорить глупости.
— Но это же не повод обвинять меня в измене! — почти закричала Олеся.
— Конечно, не повод, — согласилась Зина. — Но ты должна понять: он сейчас не рассуждает здраво. Ему нужно время. Ему надо свыкнуться с этой мыслью.
Она не сказала того, что вертелось на языке: что без штампа теперь и алименты не выбьешь, что Данил может просто уйти и сделать вид, будто ничего не было. Она проглотила эти слова. Сейчас они были ни к чему.
— Расскажи мне всё, — попросила она. — С самого начала.
Олеся вытерла слёзы рукавом и начала говорить, сначала сбивчиво, потом всё ровнее.
— Я вышла из женской консультации, — сказала она. — Только что от врача. Я была в таком состоянии… вроде и радость, и страх. Хотела сначала сама всё осмыслить, а потом уже ему сказать. И тут вижу: он идёт мне навстречу.
Зина слушала молча, не перебивая.
— Он сразу нахмурился и говорит: «Что ты тут делаешь?» Я даже растерялась. Спросил: «Заболела?» Я сказала, что нет. Просто ходила на приём, чтобы убедиться в беременности.
Олеся судорожно вдохнула.
— И он как взорвался. Прямо там, на улице. Начал кричать: «Нагуляла?» «Хочешь скрыть от меня свою измену?» Люди вокруг шли, оборачивались, а он всё орал…
Зина сжала губы. Она представила эту сцену: дочь на улице, в слезах, и мужчина, который вместо поддержки устраивает скандал.
— Я ему доказывала, мам, — продолжала Олеся. — Плакала, говорила, что это его ребёнок. Что кроме него у меня никого не было. Что я его люблю. А он даже слушать не стал. Сказал, чтоб я не врала и не пыталась повесить на него чужого ребёнка.
Голос Олеси дрожал, но она упрямо говорила дальше.
— Он развернулся и ушёл. Просто ушёл. А я осталась стоять, как дура.
Зина встала, подошла к дочери и обняла её. Олеся уткнулась лицом ей в плечо и снова заплакала.
— Мам, мне так больно, — шептала она. — Я не понимаю, за что. Что я сделала не так?
Зина гладила дочь по волосам и молчала. Она не знала, что ответить. Иногда в жизни не бывает объяснений. Бывает только боль и необходимость жить дальше с тем, что произошло.
— Ты ничего не сделала не так, — сказала она наконец. — Запомни это. —А Олеся через минуту продолжила, пересказала еще одну сцену.
Данил посмотрел на Олесю так, будто устал от неё окончательно. В его взгляде не было ни сочувствия, ни сомнений, только раздражение и холодная решимость.
— Подожди меня минутку, — бросил он, словно речь шла о чём-то пустяковом. — Я сейчас.
Олеся даже не успела ничего ответить. Он уже развернулся и быстрым шагом ушёл за угол дома. Она осталась стоять посреди тротуара, сжимая в руках сумку так, что пальцы побелели. Сердце колотилось, в голове метались мысли: может, он одумается, может, приведёт врача, может, просто хочет успокоиться.
Минута показалась вечностью.
Данил появился так же резко, как и ушёл. Но был он уже не один.
Рядом с ним шла женщина. Высокая, ухоженная, с аккуратно уложенными волосами и ярко накрашенными губами. Она держалась уверенно, словно это место, эта ситуация и этот мужчина принадлежали ей по праву.
— Прости, — сказал Данил будничным тоном, будто извинялся за опоздание. — Другую полюбил.
Олеся моргнула. Слова не сразу дошли до сознания.
— Это Анжела, — продолжил он, слегка повернувшись к женщине. — Она и станет моей законной женой.
Анжела чуть склонила голову и едва заметно улыбнулась. В её взгляде не было ни смущения, ни неловкости, только насмешливое любопытство.
— Ну а ты, — Данил снова посмотрел на Олесю, — иди к тому, кто тебя обрюхатил.
Эти слова ударили сильнее пощёчины.
Олеся почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она открыла рот, но ни звука не смогла выдавить. Горло сжало, в ушах зашумело. Перед глазами стояли лица: Данил, чужой и равнодушный, и эта Анжела, которая стояла рядом и тихо посмеивалась, будто всё происходящее было забавной сценкой.
— Ты… — наконец произнесла Олеся. — Ты вообще понимаешь, что говоришь?
— Всё я понимаю, — отрезал Данил. — Не надо устраивать спектакль.
Анжела хмыкнула и отвела взгляд, словно происходящее её откровенно забавляло.
— Счастья вам, — тихо сказала Олеся, сама не понимая, откуда взялись эти слова.
Она отвернулась, достала телефон дрожащими руками и вызвала такси. Данил больше ничего не сказал. Он просто обнял Анжелу за талию, и они отошли в сторону, словно Олеси больше не существовало.
— Мам, я не поехала домой. Домом теперь будет для меня только одно место: родительская квартира.
Некоторое время они сидели молча. Зина поставила перед Олесей тарелку, но та даже не притронулась к еде. Просто смотрела в одну точку, словно всё ещё видела перед собой Данила и Анжелу.
— Он сказал, чтоб я подождала, — глухо произнесла Олеся, нарушив тишину. — А потом привёл её.
Зина сжала губы.
— И вот так… просто?
— Просто, — кивнула Олеся. — Сказал, что другую полюбил. И что она станет его женой.
— Подлец, — вырвалось у Зины.
В этот момент скрипнула входная дверь. В прихожей послышались шаги, знакомый кашель. Александр вернулся с работы.
Зина тут же встала и вышла ему навстречу. Она кипела, и ей срочно нужно было выговориться.
— Саш, представляешь, Данил какой подонок, — начала она с порога. — Мало того, что не признал своего ребёнка, так ещё и другую нашёл!
Александр устало снял куртку, повесил её и посмотрел на жену внимательнее.
— Зин, остановись, — сказал он спокойно. — Почему сразу подонок? Человек может полюбить и разлюбить. Он что, судом приговорён с ней жить?
Зина вспыхнула.
— Саш, ты пойми, — повысила она голос. — Они два года жили вместе! Два года! И когда Олеся говорит ему о своей беременности, у Данилы вдруг сразу появляется другая женщина. Это как понимать?
Александр прошёл на кухню, сел за стол, посмотрел на Олесю. Та сидела молча, опустив глаза.
— Может, эта женщина появилась не вдруг, — осторожно сказал он.
— Вот именно! — подхватила Зина. — Она у него была всё это время. А нашей дочери он просто туманил мозги. В прошлом году полгода сидел у Олеси на шее, без работы, между прочим!
— Зин, успокойся, — попытался он её остановить. — Если Данила действительно полюбил другую… Насильно мил не будешь.
— А ребёнок? — резко спросила Зина. — А ответственность? Это тоже можно вот так взять и вычеркнуть?
Александр вздохнул.
— Я не оправдываю его, — сказал он медленно. — Но кричать сейчас бесполезно. Надо думать, как Олесе жить дальше.
Олеся подняла голову.
— А я не знаю, как, — тихо сказала она. — У меня будто землю из-под ног выбили.
— Саш, ты чего защищаешь этого придурка? — Зина уже не сдерживалась. Голос дрожал, но не от слёз, а от злости. — Вчера одной клялся в любви, завтра будет другой. Такие не меняются. Но он мог бы хотя бы по-человечески всё сказать. Поделикатней. А не обвинять Олесю в том, что ребёнок не его!
Александр сидел за столом, сцепив пальцы в замок. Он долго молчал, словно переваривал услышанное, и вдруг поднял глаза.
— Подожди… — сказал он глухо. — Он точно сказал, что Олеся не от него беременна?
Зина резко повернулась к нему.
— Ты что, думаешь, я шутить буду? — вспыхнула она. — В таком-то деле! Она из консультации только вышла. Врач подтвердил.
Александр откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул. На лице появилось выражение усталой серьёзности, такое у него бывало, когда разговор заходил о чём-то действительно важном.
— Я не оправдываю Данилу, — медленно начал он. — Но не каждый мужчина готов вот так сразу приносить себя в жертву. Для многих это шок. Страх, паника.
— Паника? — Зина усмехнулась горько. — Паника — это когда молчишь или уходишь. А не когда тащишь под нос другую бабу и унижаешь мать своего ребёнка.
Александр не стал спорить. Он посмотрел на Олесю. Та сидела тихо, словно разговор происходил не о ней, а где-то рядом. Лицо бледное, взгляд пустой.
— Теперь нам с тобой надо думать, — продолжил он, — как выкручиваться из этой ситуации. Реально думать, без эмоций.
Зина села напротив и сжала губы.
— Олеська молодая, — сказал Александр уже мягче. — Она ещё встретит мужчину. Жизнь длинная. На ошибках учатся.
Олеся вздрогнула, будто его слова её задели.
— Я не считаю это ошибкой, — тихо сказала она. — Я его любила.
Александр продолжил.
— Я знаю. Но иногда любовь — не гарантия, что человек окажется тем, кем ты его считала.
Он сделал паузу, подбирая слова.
— А вот что с ребёнком делать… — продолжил он. — Это решать только тебе. Никто не имеет права давить. Ни мы, ни он.
Зина резко повернулась к дочери.
— Но знай, — твёрдо сказала она, — в помощи мы тебе не откажем ни при каких обстоятельствах.
Александр подтвердил:
— Надо будет и внука воспитаем.
Эти слова прозвучали как клятва. Олеся вдруг почувствовала, как внутри что-то тёплое шевельнулось. Страх никуда не исчез, но рядом с ним появилось ощущение опоры.
— А этот кузнечик, — добавила Зина зло, — пусть скачет от одной юбки к другой. Такие долго нигде не задерживаются.
В ту ночь Олеся долго не могла уснуть. Она лежала в своей старой комнате, смотрела в потолок и думала о том, как странно всё сложилось. Ещё совсем недавно у неё была своя жизнь, свои планы, мужчина, которого она считала родным. А теперь… пустота и неизвестность.
Прошло три месяца.
Олеся понемногу приходила в себя. Живот уже начал слегка округляться, и беременность становилась не абстрактной новостью, а реальностью. Зина заботилась о дочери так, будто та снова стала маленькой: следила, чтобы ела, чтобы не переутомлялась, ворчала, но по-доброму. Александр стал молчаливее, но внимательнее, каждый вечер интересовался самочувствием Олеси, возил её по врачам, если нужно.
О Даниле старались не говорить.
И всё же однажды он пришёл.
Зина как раз мыла полы в коридоре, когда раздался звонок в дверь. Она открыла и замерла.
На пороге стоял Данил. Похудевший, неуверенный, без прежней наглости во взгляде.
— Здравствуйте, — пробормотал он. — Мне бы… Олесю.
В этот момент из комнаты вышел Александр.
Он посмотрел на Данилу спокойно, но так, что тому стало не по себе.
— Тебе сюда нельзя, — сказал он твёрдо.
— Я пришел поговорить, попросить прошения, — Данил попытался шагнуть вперёд.
Александр сделал шаг навстречу и встал в дверном проёме.
— Чтоб к моей дочери на пушечный выстрел не приближался, — произнёс он тихо, но жёстко.
Данил опустил глаза.
— Я… — начал он, но Александр перебил:
— Поздно. Всё, что ты хотел сказать, ты уже сказал тогда. И сделал тоже.
Он закрыл дверь, не хлопнув, а тихо, но плотно, окончательно.
За дверью послышались шаги, потом тишина.
Олеся стояла в комнате и всё слышала. Она не плакала. Внутри было странное спокойствие. Будто последняя дверь в прошлое наконец захлопнулась.
Теперь у неё была другая жизнь.