Утро в загородном особняке семьи Вересовых всегда пахло одинаково: свежемолотым кофе сорта «арабика», дорогой восковой мастикой, которой до блеска натирали антикварный паркет, и едва уловимым, почти приторным ароматом лилий. Марина расставляла их в вазах каждый вторник, словно совершая сакральный ритуал. Эти цветы, холодные и безупречные, казались ей символом её собственной жизни — красивой, срезанной под корень и поставленной в воду, чтобы радовать чужой глаз.
Со стороны их жизнь казалась ожившей картинкой из глянцевого журнала о жизни высшего общества. Успешный муж Андрей, статный мужчина с волевым подбородком, возглавляющий семейную строительную империю «Вересов-Групп». Его жена Марина — воплощение элегантности, всегда в безупречных пастельных тонах, с мягким голосом и манерами истинной леди. И, конечно, пятилетний Антошка, чьи золотистые кудри и доверчивые карие глаза напоминали ангелов с полотен Ренессанса.
Марина поправила воротничок своего шелкового платья цвета топленого молока и взглянула в зеркало. В свои тридцать она выглядела хрупкой, почти прозрачной. В её глазах цвета грозового неба вечно таилась какая-то необъяснимая, глубокая грусть, которую светские знакомые принимали за аристократическую меланхолию. Никто не знал, что эта грусть была верным стражем её главной тайны, цепным псом, который не давал ей забыть: всё, что она имеет, построено на зыбучих песках лжи.
— Мама, а бабушка скоро приедет? — Антошка заглянул в столовую, сжимая в руках игрушечный экскаватор. Его голос вырвал Марину из оцепенения.
Она вздрогнула, и её тонкие пальцы непроизвольно сжали край стола. Визит свекрови, Тамары Андреевны, всегда был для неё изощренным испытанием. Мать Андрея обладала взглядом рентгеновского аппарата и ледяным спокойствием женщины, привыкшей управлять не только многомиллионными активами, но и судьбами людей. Она была вдовой основателя империи, женщиной, которая пережила «лихие девяностые», сохранив и приумножив капитал, и её интуиция была легендарной.
— Скоро, милый. Давай доедай кашу. Ты же знаешь, бабушка не любит, когда за столом капризничают, — Марина заставила себя улыбнуться, но улыбка вышла бледной и безжизненной.
Марина знала: Тамара Андреевна её не просто недолюбливала — она её препарировала. С того самого дня, как семь лет назад Андрей привел в их родовой дом «девочку из ниоткуда», свекровь искала изъян. Она не верила в сказки о бедной сироте из провинциального городка, которая чудом получила блестящее образование и так удачно встретила её сына на благотворительном аукционе. Тамара чувствовала фальшь в этой идеальности, как опытный ювелир чувствует стекляшку в оправе для бриллианта.
В одиннадцать утра тяжелый черный «Роллс-Ройс» зашуршал гравием на подъездной дорожке. Марина глубоко вздохнула, расправила плечи и вышла на крыльцо. Тамара Андреевна вышла из машины подобно ледоколу, разрезающему тихую гладь залива. Её стальное серое пальто, туго стянутые в узел волосы и массивные жемчужные украшения подчеркивали строгость момента.
— Здравствуй, Марина, — сухо бросила она, едва коснувшись щеки невестки холодными, как лед, губами. — Андрей еще в офисе? Или он всё так же предпочитает перекладывать часть своих обязанностей на заместителей, чтобы проводить время в этом «сельском раю»?
— Андрей обещал быть к обеду, Тамара Андреевна. Проходите в гостиную, чай уже подан. Я распорядилась приготовить ваши любимые миндальные пирожные.
Разговор в гостиной не клеился. Свекровь игнорировала изысканный сервиз и десерты, глядя прямо в глаза Марине. В воздухе висело напряжение, предвещающее сокрушительную бурю. Марина чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел. Обычно Тамара критиковала длину штор или методики воспитания Антошки, но сегодня в её взгляде было что-то новое. Торжество. Жестокое, неприкрытое торжество хищника, который долго выслеживал добычу и наконец увидел её в прицеле.
— Знаешь, Марина, — начала Тамара Андреевна, медленно и бесшумно помешивая чай, хотя сахар в него никогда не клала. Этот звук ложечки о фарфор казался Марине ударами молота по наковальне. — Я всегда была сторонницей того, что прошлое — это не старая одежда, которую можно просто выбросить на помойку. Прошлое — это фундамент. А если фундамент гнилой, дом рухнет. Обязательно рухнет, сколько бы лилий ты здесь ни расставляла.
— К чему вы это клоните? — голос Марины дрогнул, несмотря на годы тренировок по самообладанию. — Если вы недовольны тем, как я веду дела в доме…
— Оставь этот тон обиженной добродетели! — голос свекрови вдруг стал громким и резким, сорвавшись на сталь. — На прошлой неделе я летала в Ниццу. И не ради шопинга или солнца, как ты могла подумать. Я летала ради встречи с одним старым знакомым… юристом, который в начале двухтысячных занимался ликвидацией фонда «Свет надежды». Помнишь такой? Десять лет назад он гремел на всю страну.
Марина почувствовала, как кровь мгновенно отливает от лица, оставляя мертвенную бледность. Комната начала медленно вращаться. Смысл слов Тамары проникал в сознание, словно яд, парализующий волю.
— Я… я не понимаю, о чем вы, — прошептала она, но голос предал её, сорвавшись на хрип.
— О, ты всё прекрасно понимаешь, Лиза! Или мне называть тебя Мариной? — Тамара Андреевна резко встала, её фигура заслонила свет из панорамного окна. — Я нашла архивные документы. Настоящие. Те, что ты так тщательно пыталась похоронить под фальшивыми метриками и новой биографией. Ты ведь не сирота из семьи учителей. Ты — единственная дочь Игоря Соловьева. Того самого финансового махинатора, который обворовал тысячи людей, включая моего покойного мужа! Наш фонд потерял тогда почти все активы из-за твоего отца!
Марина пошатнулась, её рука судорожно вцепилась в спинку кресла. Стены её «хрустального замка» начали покрываться глубокими, рваными трещинами. Прошлое, которое она похоронила в самой темной глубине своей души, вырвалось наружу, обдавая холодом могилы.
— Твой отец не погиб в автокатастрофе, — продолжала Тамара, наступая, смакуя каждое слово. — Он сгнил в тюремной больнице через три года после приговора. А ты, используя часть тех денег, что он успел припрятать для своей «маленькой принцессы», сменила фамилию, сделала пластику и втерлась в доверие к моему сыну! Ты вышла замуж за человека, чью семью твой отец разорил!
— Это не так… я не знала… я не брала денег… — Марина пыталась защититься, но слова застревали в горле.
— Твоя ложь разрушила нашу жизнь еще тогда, десять лет назад, а теперь она отравляет наш дом! — выкрикнула Тамара Андреевна, её лицо исказилось от накопленной годами ярости. — Ты строила свое счастье на крови и слезах обманутых людей! Ты не потерпевшая, ты — соучастница! Андрей должен был узнать это раньше, но сегодня эта комедия закончится. Я не позволю дочери вора и убийцы — да-да, после банкротства многие покончили с собой! — воспитывать моего внука!
Свекровь выплеснула правду в лицо Марине, словно едкую кислоту. Перед глазами невестки вспыхнули кадры из далекого прошлого, которые она запрещала себе вспоминать: холодные коридоры суда, крики разъяренной толпы у их подъезда, бьющиеся стекла и отец — серый, постаревший на двадцать лет за одну ночь, шепчущий ей на прощание в комнате свиданий: «Беги, Лиза, забудь меня, начни всё заново… Мы не виноваты, так сложились обстоятельства…»
Мир вокруг стал невыносимо громким: звон посуды, крик свекрови, тиканье настенных часов — всё слилось в единый болезненный гул. А затем внезапно наступила абсолютная, вакуумная тишина. Свет в гостиной стал ослепительно белым. Колени Марины подогнулись, и она, словно надломленная белая лилия из её же ваз, беззвучно осела на ковер, проваливаясь в спасительную темноту обморока.
Последнее, что она зафиксировала угасающим сознанием, — это резкий звук открывающейся входной двери, шаги и встревоженный голос мужа, доносящийся будто из-под воды:
— Мама? Марина! Боже, что здесь происходит? Почему она на полу?!
Тамара Андреевна даже не шелохнулась, чтобы помочь невестке. Она лишь поправила жемчужную нить на шее и холодно посмотрела на вошедшего сына.
— Она просто не выдержала веса собственной правды, Андрей. Садись. Нам нужно серьезно поговорить о том, на ком ты на самом деле женат.
Тьма, в которую провалилась Марина, не была черной. Она была серой и вязкой, как туман над рекой её детства. Ей казалось, что она снова бежит по бесконечному коридору следственного изолятора, а за спиной слышен тяжелый топот конвоиров. Но когда сознание начало медленно возвращаться, первыми в него ворвались запахи: резкий, бьющий в нос нашатырь и тяжелый, удушливый аромат лилий.
— Марина! Марина, очнись! — голос Андрея был полон паники, которую он безуспешно пытался скрыть.
Она открыла глаза и увидела его лицо — совсем близко. Его зрачки были расширены, а на лбу пролегла глубокая складка тревоги. Он держал её за плечи, и его руки заметно дрожали. Марина попыталась что-то сказать, но язык казался распухшим и непослушным.
— Андрей, оставь её, — ледяной голос Тамары Андреевны разрезал воздух, словно скальпель. — Она просто разыгрывает спектакль. Это её излюбленный метод защиты — когда правда прижимает к стенке, нужно картинно упасть в обморок.
Андрей резко обернулся к матери. Его лицо, обычно спокойное и рассудительное, исказилось от гнева.
— Мама, замолчи! Ты видишь, в каком она состоянии? Помоги мне перенести её на диван!
— Я не коснусь этой женщины и пальцем, — Тамара сложила руки на груди, оставаясь стоять посреди гостиной как монумент собственной непогрешимости. — И тебе не советую. Ты обнимаешь не жену, Андрей. Ты обнимаешь ложь, которая семь лет спала в твоей постели.
Марина, поддерживаемая мужем, с трудом перебралась на кожаный диван. Голова кружилась, а слова свекрови набатом бились в висках. «Ложь... дочь вора... соучастница...» Всё кончено. Тайна, которую она оберегала больше жизни, вырвалась на свободу и теперь пожирала всё вокруг.
— О чем она говорит, Марина? — Андрей сел рядом с ней, заглядывая в глаза. В его голосе уже не было прежней уверенности, в нем появилось опасное дребезжание — предвестник разочарования. — О каких документах она кричала, когда я вошел? О каком фонде?
Марина закрыла лицо руками. Ей хотелось снова провалиться в обморок, умереть, исчезнуть, лишь бы не видеть этого взгляда. Но отступать было некуда.
— Твоя жена, — Тамара Андреевна подошла ближе, чеканя каждое слово, — урожденная Елизавета Соловьева. Дочь того самого Игоря Соловьева, который организовал пирамиду «Свет надежды». Помнишь, как твой отец бился в конвульсиях после сердечного приступа, когда узнал, что все пенсионные счета наших сотрудников и наши личные накопления испарились в офшорах Соловьева? Это он убил твоего отца, Андрей. А его дочь теперь носит твою фамилию.
В комнате воцарилась тишина, такая густая, что её, казалось, можно было потрогать руками. Андрей медленно отстранился от Марины. Его руки, только что согревавшие её плечи, бессильно упали на колени.
— Это правда? — тихо спросил он. Его голос стал чужим. — Ты — Лиза Соловьева?
Марина сглотнула вязкий ком. Она подняла голову, и по её бледным щекам потекли слезы, оставляя дорожки на безупречном макияже.
— Да, — прошептала она. — Но я не знала... Андрей, клянусь, я была ребенком! Мне было девятнадцать, я ничего не понимала в его делах!
— Не знала? — Тамара Андреевна издала короткий, лающий смешок. — А пластическую операцию в Швейцарии ты тоже сделала «не зная»? А поддельный паспорт на имя Марины Коваль? А легенду про родителей-учителей, погибших в пожаре? Ты выжгла свое прошлое дотла, чтобы влезть в нашу семью!
— Я боялась! — Марина вдруг сорвалась на крик, вскакивая с дивана. Её всю трясло. — Вы не знаете, что это такое — когда тебя ненавидят тысячи людей за то, чего ты не совершала! Когда в тебя плюют на улице, когда на стенах твоего дома пишут «дочь убийцы»! Мой отец совершил преступление, да! Но я хотела просто жить! Я хотела иметь право на любовь, на имя, на будущее!
— И ты решила украсть это будущее у моего сына? — Тамара сузила глаза. — Ты знала, кто такой Андрей Вересов. Ты знала, что его семья была среди главных пострадавших. Ты выбрала его как мишень для своей компенсации!
— Нет! — Марина бросилась к мужу, упав перед ним на колени. — Андрей, посмотри на меня! Я встретила тебя на том аукционе случайно. Я не знала твоей фамилии сначала, а когда узнала... я уже любила тебя так, что дышать не могла. Я хотела сказать, клянусь, тысячи раз хотела! Но я видела, как ты ненавидишь тех, кто обманул твоего отца. Я видела твою боль. Я боялась, что если скажу — потеряю тебя навсегда.
Андрей смотрел на неё так, словно видел впервые. В его глазах отражалась мучительная борьба. Семь лет брака, общий сын, тысячи общих моментов — и всё это теперь было отравлено сомнением.
— Семь лет, — медленно произнес он. — Семь лет ты каждое утро просыпалась рядом со мной и лгала. Ты смотрела, как я ставлю свечи за упокой отца, и знала, чья кровь течет в твоих жилах. Ты позволила нашему сыну носить фамилию человека, которого твой отец уничтожил.
— Андрей, фамилия не делает человека монстром... — Марина схватила его за руку, но он резко вырвал её.
— Нет, Марина. Монстром человека делает ложь. Ты не просто скрыла фамилию. Ты создала фальшивую личность. Весь этот дом, твой образ, твоя святость — всё это декорация.
Тамара Андреевна удовлетворенно кивнула. Она достигла цели. Но её триумф был бы неполным без главного удара.
— И это еще не всё, Андрей, — добавила она, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Как ты думаешь, откуда у «бедной сироты» взялись деньги на новую жизнь и на первоначальный взнос за её первую квартиру, которую она продала перед вашей свадьбой? Часть тех украденных денег была переведена на скрытый счет в Лихтенштейне на её имя за день до ареста Соловьева. Она жила на кровавые деньги, сынок. И, возможно, до сих пор ими пользуется.
Марина замерла. Это было ложью. Никакого счета в Лихтенштейне не существовало. Она жила впроголодь первые годы, работая на трех работах, прежде чем смогла позволить себе хоть что-то.
— Это ложь! — выкрикнула Марина, глядя на свекровь. — Вы это выдумали! Вы ненавидите меня и хотите уничтожить любым способом!
— Документы не лгут, дорогая, — Тамара достала из сумочки папку и бросила её на кофейный столик. — Там выписки. Твое имя, твоя подпись под старой фамилией.
Андрей потянулся к папке, но Марина перехватила его руку.
— Андрей, подожди... Она манипулирует нами! Она всегда хотела избавиться от меня!
— Андрей, — Тамара сделала шаг к сыну, её голос вдруг стал мягким, почти жалобным. — Я защищаю тебя. Я защищаю память твоего отца. Разве ты не видишь? Она — паразит. Она присосалась к нам, чтобы искупить грехи своей семьи за наш счет.
В этот момент в дверях гостиной показался Антошка. Он стоял с экскаватором, растерянно переводя взгляд с плачущей матери на разъяренного отца и холодную бабушку.
— Папа, почему мама плачет? — его тонкий голосок разрезал напряженную тишину.
Андрей посмотрел на сына, и в его глазах промелькнула такая невыносимая боль, что Марина задохнулась. Ребенок был плодом их союза — союза, который теперь казался преступлением.
— Иди к себе, сынок, — глухо сказал Андрей. — Иди в детскую. Мы сейчас придем.
Когда мальчик ушел, Андрей встал. Он казался постаревшим на десять лет. Он не смотрел на Марину, его взгляд был устремлен куда-то сквозь стену.
— Я не могу сейчас на тебя смотреть, — бросил он жене. — Уходи. В гостевой домик или куда угодно. Мне нужно время, чтобы понять... можно ли вообще продолжать дышать одним воздухом с тобой.
— Андрей, послушай меня! — Марина попыталась преградить ему путь, но он прошел мимо, словно она была призраком.
Тамара Андреевна проводила сына взглядом и обернулась к невестке. На её губах заиграла едва заметная, змеиная улыбка.
— Ты проиграла, Лиза. Завтра здесь будут адвокаты. И не надейся забрать ребенка. Внук Вересовых не будет иметь ничего общего с наследницей Соловьева.
— Вы чудовище, — прошептала Марина, вытирая слезы. — Вы разрушили семью ради своей мести.
— Я восстановила справедливость, — отрезала Тамара. — И кстати... если ты думаешь, что я не знаю о твоем «тайном счете», ты ошибаешься. Но забавно то, что мой покойный муж тоже кое-что скрывал. И если ты копнешь глубже в историю их «вражды» с твоим отцом, ты удивишься, кто из них был большим вором. Но Андрей об этом никогда не узнает.
Свекровь развернулась и вышла, оставив Марину одну в огромной гостиной, среди аромата лилий, который теперь казался запахом тлена. Марина посмотрела на папку на столе. В словах Тамары проскользнула странная деталь. «Мой муж тоже кое-что скрывал...»
Внезапно в голове Марины что-то щелкнуло. Она вспомнила старый сейф отца и письмо, которое он велел ей сжечь, но которое она сохранила, спрятав в переплете старой книги. Она всегда думала, что это просто бред отчаявшегося человека.
Марина выпрямилась. Обморок прошел, оставив после себя ледяную решимость. Если ей суждено пасть, она не падет одна. У неё осталась одна последняя карта в этой игре, и пришло время её разыграть.
Дождь забарабанил по панорамным окнам гостиной, превращая идеальный сад снаружи в размытое акварельное пятно. Марина стояла неподвижно, глядя на закрытую дверь, за которой скрылся Андрей. Боль внутри была такой острой, что казалась физической, но сквозь неё прорастал холодный, расчетливый гнев. Слова Тамары Андреевны о «большем воре» сорвали чеку с гранаты, которую Марина хранила в своей памяти десять лет.
Она знала, где искать. Гостевой домик, куда её фактически изгнал муж, когда-то служил кабинетом его отцу, а позже — временным хранилищем для вещей, которые жалко выбросить, но не хочется видеть. Среди коробок с детскими игрушками Андрея и старых журналов стояла невзрачная коробка с надписью «Личное. С.В.» (Сергей Вересов). Но прежде чем идти туда, Марина должна была достать своё единственное оружие.
Она поднялась в спальню. Руки дрожали, когда она вынимала из потайного отделения чемодана старую, потрепанную книгу — «Граф Монте-Кристо». В её переплете, аккуратно заклеенный тонким слоем бумаги, лежал пожелтевший листок — последнее письмо Игоря Соловьева.
«Лиза, если ты это читаешь, значит, меня уже нет, а мир продолжает судить нас. Знай одно: Вересов не жертва. Он был моим партнером до того, как стал моим обвинителем. Ищи следы проекта "Северный берег". Там правда, которая стоит дороже всех наших потерянных миллионов».
С этим письмом Марина почти бегом пересекла залитый дождем двор и заперлась в гостевом домике. Ей нужно было действовать быстро, пока Тамара не вызвала охрану, чтобы выставить её за ворота.
Она начала лихорадочно перебирать архивы Сергея Вересова. Папки, счета, старые фотографии... Вересов-старший был педантом. Каждая сделка была задокументирована. Через два часа изнурительных поисков, когда глаза уже отказывались различать мелкий шрифт, она нашла серую папку с пометкой «С.Б. 2014».
То, что она там увидела, заставило её сердце замереть. Это были не просто отчеты. Это были двойные ведомости. В 2014 году, когда пирамида «Свет надежды» рухнула, официальная версия гласила, что Игорь Соловьев вывел все средства в офшоры, подставив своего главного инвестора — Сергея Вересова. Но документы в папке говорили о другом.
Сергей Вересов не просто знал о крахе. Он его спровоцировал. Он вывел львиную долю средств вкладчиков через подставные фирмы за месяц до обвала, оставив Соловьева «козлом отпущения». Более того, подписи на самых сомнительных переводах принадлежали не только Сергею, но и... Тамаре Вересовой. Она не была тихой женой бизнесмена. Она была архитектором этой схемы.
— Ищешь оправдания для своего отца? — раздался холодный голос от двери.
Марина вздрогнула и выронила папку. В дверях стояла Тамара Андреевна. В одной руке она держала зонт, в другой — свой неизменный телефон. Она выглядела спокойной, но в глубине её глаз мелькнул страх. Она увидела папку на полу.
— Я ищу правду, Тамара Андреевна, — Марина медленно поднялась, сжимая в руке письмо отца. — И, кажется, я её нашла. Мой отец был виноват в том, что был слаб и позволил собой манипулировать. Но ваш муж... и вы... вы были теми, кто нажал на курок. Вы разорили тысячи людей и свалили всё на одного человека, чтобы построить свою империю на чистом месте. Андрей знает, что «Вересов-Групп» поднялась на украденные деньги Соловьева?
Тамара сделала шаг в комнату, плотно закрыв за собой дверь. Её лицо превратилось в маску из застывшего гипса.
— Ты ничего не докажешь. Это старые бумаги, которые ничего не значат. Суд вынес приговор десять лет назад. Твой отец — вор. Мы — уважаемые люди.
— Эти «бумаги» — оригиналы ваших личных распоряжений по офшорам, — Марина указала на рассыпавшиеся листы. — И здесь есть подписи. Ваша подпись, Тамара. Вы обвинили меня в том, что я живу на «кровавые деньги», но оказывается, это вы с Андреем все эти годы тратили то, что мой отец должен был вернуть людям. Андрей не простит лжи, вы сами это сказали. Как вы думаете, что он почувствует, узнав, что его мать — преступница, которая позволила его отцу уйти в могилу с клеймом жертвы, хотя он был соучастником?
Тамара Андреевна молчала. Её холеная рука, сжимавшая ручку зонта, побелела.
— Чего ты хочешь? Денег? — выплюнула она. — Скажи цену, и исчезни из жизни моего сына.
— Мне не нужны ваши деньги. Я хочу свою жизнь назад. Я хочу, чтобы Андрей знал правду — всю правду. Обо мне и о вас. И тогда он сам решит, кто из нас заслуживает места в этом доме.
— Он тебя уничтожит, — прошипела Тамара. — Мужчины не прощают, когда их выставляют дураками.
— Посмотрим, — Марина подхватила папку и письмо.
Она вышла под дождь, не оглядываясь. Холодные капли смывали остатки страха. Она шла к главному дому, где в окне кабинета горел свет. Андрей был там.
Когда она вошла в кабинет, он сидел в кресле, глядя в пустой камин. Рядом стояла почти пустая бутылка виски. Он поднял на неё тяжелый, воспаленный взгляд.
— Я же сказал тебе уйти, Марина. Или Лиза... я уже не знаю, кто ты.
— Я та, кто любила тебя семь лет, — тихо сказала она, кладя папку перед ним на стол. — И я та, кто больше не будет лгать. Но прежде чем ты вычеркнешь меня из своей жизни, ты должен увидеть это. Это фундамент твоего дома, Андрей. Посмотри на него.
Она стояла и смотрела, как он медленно открывает папку. Как его глаза бегают по строчкам, как меняется выражение его лица — от недоумения к шоку и, наконец, к мертвенной бледности. Он читал долго, перечитывая некоторые страницы по несколько раз.
За его спиной, в дверях, появилась Тамара Андреевна. Она тяжело дышала, её взгляд метался между сыном и невесткой.
— Андрей, не слушай её! Это подделка! Она подбросила это, чтобы спасти себя! — выкрикнула она.
Андрей медленно поднял голову. В его глазах не было слез, только какая-то выжженная пустыня. Он посмотрел на мать, затем на Марину.
— Мама, это твоя подпись? — голос его был пугающе спокойным.
— Андрей... в бизнесе бывают сложные моменты... мы спасали компанию... ради тебя! — Тамара начала оседать, её уверенность таяла на глазах.
— Вы спасали себя, — отрезал Андрей. Он встал, его фигура казалась огромной в полумраке кабинета. — Вы разрушили жизнь человека, разрушили жизнь его дочери, а потом позволили мне жениться на ней, зная всё это? Ты смотрела, как она играет роль идеальной невестки, и втайне презирала её за то, что сами же и совершили?
— Андрей, я любила тебя! Я хотела для тебя лучшего! — Тамара закрыла лицо руками.
— Уходи, мама, — сказал он негромко. — Прямо сейчас. В гостевой домик. Или в гостиницу. Я не хочу тебя видеть. Завтра мои юристы займутся проверкой этих документов. Если это правда... ты уйдешь из совета директоров. Навсегда.
Тамара Андреевна попыталась что-то сказать, но, встретив ледяной взгляд сына, лишь всхлипнула и вышла, пошатываясь.
В кабинете воцарилась тишина. Дождь за окном затихал. Марина стояла у стола, не зная, что делать дальше. Она победила, но эта победа была горькой, как пепел.
Андрей подошел к окну.
— Значит, ты знала? — спросил он, не оборачиваясь.
— О его вине — да. О вашем участии — узнала только что. Я не оправдываю своего отца, Андрей. И не оправдываю свою ложь. Я просто хотела быть Мариной Вересовой, а не Елизаветой Соловьевой. Я хотела, чтобы ты любил меня, а не мою биографию.
Андрей обернулся. В его глазах всё еще была боль, но ярость ушла, сменившись опустошением.
— Мы оба жили в доме, построенном на костях, — сказал он. — И оба лгали друг другу. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь снова доверять тебе, Марина. Каждый раз, когда я буду смотреть на тебя, я буду видеть это письмо.
— Я понимаю, — прошептала она. — Я соберу вещи Антошки.
— Нет, — он сделал шаг к ней. — Антошка остается здесь. И ты остаешься. Мы не можем просто развернуться и уйти. Но того, что было раньше, больше нет. Хрустальный замок разбился.
Он протянул руку и коснулся её щеки — осторожно, почти отчужденно.
— Завтра мы начнем долгий путь. Мы вернем деньги тем, кому сможем. Мы очистим это имя, если это вообще возможно. И может быть... через много лет... мы найдем среди этих обломков что-то настоящее.
Марина прижалась щекой к его ладони. Это не был счастливый финал из мелодрамы. Это было начало долгой, трудной жизни, где больше не было места лжи, но и не было прежней беззаботности. Под крышей их дома больше не пахло лилиями — теперь там пахло озоном, как после сильнейшей грозы, которая смыла всё старое, оставив после себя лишь голые камни и надежду на новый фундамент.
— Я буду ждать, — прошептала она. — Столько, сколько потребуется.
За окном начинался рассвет. Серый, холодный, но настоящий. Ложь была разрушена, и в этой тишине впервые за семь лет Марина почувствовала, что может дышать полной грудью. Она больше не была Лизой Соловьевой и не была «идеальной» Мариной. Она была просто женщиной, которая решила бороться за свою правду и свою любовь, даже если цена оказалась невыносимо высокой.
