Холодный осенний дождь стучал по зонтику, а Алиса сжимала телефон так, что пальцы побелели. Из динамика лился плаксивый голос менеджера из «Сигмы»:
— Понимаете, Алиса, мы очень впечатлены вашим предложением, но на данный момент решили продолжить сотрудничество с текущим партнёром. Мы свяжемся…
Она не дослушала, резко прервав звонок. «Свяжутся». Пустое слово, за которым скрывалось очередное «нет». Три недели подготовки, аналитика, расчёты — всё в мусорное ведро. Её дорогой кремовый блейзер, купленный специально для этой презентации, теперь казался просто глупой тратой денег.
Она вызвала такси. На карте приложения машина ползла со скоростью улитки, предсказывая ожидание в восемнадцать минут. Ветер дул сбоку, обдавая ноги холодными брызгами. Именно в этот момент она увидела её.
На противоположной стороне улицы, под навесом старой остановки, стояла женщина. Серая, невыразительная куртка, сумка-торба через плечо, спутанные от влаги волосы. Лицо показалось знакомым. Алиса прищурилась. Память, отточенная на запоминании клиентов, выдала карточку из школьного прошлого: Вероника. Тихая, всегда в сторонке, в немодных свитерах, которые вязала ей бабушка. «Серая мышь», — пронеслось в голове.
В кармане завибрировал телефон. Подруга, Катя.
— Ну что, звезда, как твои переговоры? — звенел в трубке голос.
— Пролетели. Впустую, — отрезала Алиса, её взгляд всё ещё прилип к той, другой стороне улицы.
— Ой, не переживай! Найдешь других лохов. Где ты?
— На Полевой, такси жду. Тоска зеленая. И знаешь, кого вижу? Одну нашу одноклассницу. Ты бы её не узнала. Или узнала бы сразу.
— Кого?
— Веронику, Петрову. Помнишь, которая всегда формулы по физике всем списывать давала?
Катя фыркнула.
— Эту? Она ещё существует? Говорили, она после школы куда-то в библиотекарши подалася.
— Выглядит так, будто подалася прямиком в комиссионку на Разгуляе, — сквозь зубы процедила Алиса. Горечь от провала искала выход и нашла его в язвительности. — Серьёзно. На ней куртка, с которой ещё моя покойная прабабка, наверное, на фронт провожала. И эти штаны… Это же вообще вне всяких понятий.
Она говорила громче, чем нужно, её голос резал сырой воздух. Она видела, как плечи Вероники на той стороне улицы слегка напряглись. Та медленно, будто нехотя, повернула голову. Их взгляды встретились через поток машин. Лицо Вероники было спокойным, неозлобленным, почти отрешенным. Но в её глазах, глубоких и темных, Алиса прочла не обиду, а что-то другое. Спокойную, безоценочную констатацию. Как будто она смотрела на неинтересный экспонат.
Этот взгляд обжёг Алису сильнее, чем могла бы сделать ответная агрессия. Внутри всё ёкнуло, на миг возникло острое, щемящее чувство стыда. Но оно было мгновенно задавлено волной самооправдания.
— Ладно, Кать, всё. Машина подъезжает, — быстро сказала она в трубку. — Потом созвонимся.
Она бросила последний взгляд на остановку. Вероника уже отвернулась, смотря куда-то вдаль по ходу движения невидимого автобуса, её профиль был резок и непроницаем. Алиса резко дернула дверь подъехавшего такси.
— Проспект Мира, восемь, — бросила она водителю, швырнув сумку на сиденье.
В салоне пахло дезодорантом и чужими жизнями. Она откинулась на подголовник, закрыв глаза, пытаясь вытеснить из памяти тот спокойный, всепонимающий взгляд. «Сама виновата, — сурово сказала она себе мысленно. — Ходит, как пугало огородное. В нашем мире встречают по одёжке. Нечего обижаться на правду».
Такси рвануло с места, увозя её от остановки, от мокрого асфальта и от этого внезапного, неприятного столкновения с прошлым, которое имело наглость выглядеть так жалко в её настоящем. Она не знала тогда, что их дороги уже переплелись навсегда, и следующая встреча произойдет не через годы, а через час, в кабинете, от которого зависело всё её ближайшее будущее.
Такси высадило её у строгого бизнес-центра из стекла и бетона. Алиса задрала голову, глядя на отражение хмурых туч в его фасаде. «Соберись, — приказала она себе, силой воли отодвигая воспоминание о мокрой остановке и том взгляде. — Это твой шанс. Компания «Вектор» — это стабильность, это имя в портфолио, это шаг вперёд». Она поправила воротник того самого кремового блейзера, глубоко вдохнула и толкнула тяжёлую дверь.
Внутри пахло дорогим кофе и чистотой. Секретарь за стойкой, улыбнувшись беззвучной профессиональной улыбкой, проводила её в небольшую переговорную.
— Директор освободится через пять минут. Пожалуйста, присядьте.
Алиса кивнула, оглядывая комнату. Всё говорило о порядке и деловом подходе: ни одной лишней бумаги, на столе — строгий буклет компании с логотипом. Она мысленно повторяла тезисы о своём опыте, о видении развития отдела маркетинга. Вакансия была заветной, о ней мечтали многие. Она должна была убедить, покорить, продать себя дорого.
Дверь открылась. Алиса, собрав на лице уверенную, открытую улыбку, подняла глаза.
И мир рухнул.
В дверях стояла Вероника. Та самая. В той же немодной куртке, но теперь поверх неё был надет элегантный, простой кардиган тёмно-синего цвета. Волосы были убраны в аккуратный пучок. В руках у неё была папка и тот самый потёртый планшет. Лицо было абсолютно спокойным, непроницаемым. Только в глубине глаз, тех самых, что час назад смотрели на неё сквозь дождь, теплился холодный, острый огонёк осознания.
Алиса почувствовала, как пол уходит из-под ног. Кровь отхлынула от лица, а потом ударила в виски жаркой волной. Она застыла, её идеально выученная улыбка превратилась в нелепую гримасу.
— Здравствуйте, Алиса, — голос Вероники был ровным, тихим, без единой нотки узнавания или эмоции. — Проходите, пожалуйста.
Она прошла к столу и села, указав Алисе на стул напротив. Движения её были плавными, лишёнными суеты.
Алиса механически опустилась на стул. В ушах шумело. Она сглотнула, пытаясь вернуть себе дар речи, найти хоть какую-то опору в этом внезапном обвале реальности.
— Вероника… Петрова? — выдавила она наконец, и её голос прозвучал неестественно громко в тихой комнате. — Я… я не знала. То есть, я видела ваше имя в письме, но… не связала. Странное совпадение.
— Да, совпадение, — сухо подтвердила Вероника, открывая папку. Она не стала развивать тему. — Я ознакомилась с вашим резюме, Алиса. Впечатляющий список компаний. Частая смена работы, однако.
— Я ищу вызов, — тут же, на автомате, откликнулась Алиса, чувствуя, как её щёки горят. Она пыталась смотреть Веронике в глаза, но не могла выдержать этого спокойного, всевидящего взгляда. — Ставлю амбициозные цели и, достигнув их, двигаюсь дальше.
— Понимаю. А какие у вас, скажем, амбициозные цели в части построения отношений внутри команды? — Вероника положила локти на стол, сложив пальцы домиком. Её вопрос висел в воздухе, нагруженный невысказанным смыслом. — Наша компания держится на взаимном уважении. Мы избегаем токсичной конкуренции. Как вы относитесь к принципу «цени каждого, независимо от его роли и внешнего вида»?
Каждый вопрос был как удар тонкой иглой. Алиса чувствовала себя загнанной в угол. Её уверенность, стоившая таких усилий, рассыпалась прахом.
— Конечно, я полностью разделяю эти ценности, — начала она, и слова показались ей фальшивыми. — Команда — это…
— Простите, что перебиваю, — мягко, но неумолимо сказала Вероника. — В вашем резюме есть интересный момент. В компании «Квант» вы указываете, что увеличили продажи на сорок процентов за полгода. Мой знакомый из отдела кадров «Кванта» упоминал, что этот рост был достигнут после увольнения вашего предшественника, против которого, по словам сотрудников, велась… как бы это помягче… неформальная кампания по дискредитации. Это правда?
Лёд пробежал по спине. Откуда она знает? Как она могла это проверить?
— Это… это были слухи, — запинаясь, сказала Алиса. — Коллеги иногда преувеличивают. Я просто делала свою работу эффективно.
— Эффективность, построенная на чьих-то разбитых карьерах, — не наш путь, — констатировала Вероника, делая незаметную пометку. Её тон не изменился, но в комнате стало холодно.
Собеседование продолжалось ещё десять минут. Алиса пыталась бороться, шутить, пустить в ход обаяние, но натыкалась на непробиваемую стену вежливого, ледяного профессионализма. Каждый её ответ Вероника словно взвешивала на невидимых весах, и чаша с гирями её прошлых поступков неизменно перевешивала.
Наконец, Вероника закрыла папку.
— Благодарю вас за время, Алиса. Мы рассмотрим вашу кандидатуру и дадим обратную связь.
Это был вежливый отказ. Алиса слышала эту интонацию сотни раз, но сейчас она резанула как нож. Вставая, она задела ногой ножку стула, едва не упала. Унижение душило её.
— Вероника, — хрипло сказала она, уже в дверях, не в силах сдержаться. — Насчёт той ситуации… на остановке. Это была глупая шутка. Я не хотела вас обидеть.
Вероника подняла на неё глаза. Впервые за всю встречу в её взгляде промелькнуло что-то живое — не гнев, а что-то вроде усталой грусти.
— Я понимаю. У всех бывают плохие дни, — сказала она. И добавила так тихо, что Алиса едва расслышала, но слова врезались в память навсегда: — Просто мы здесь строим команду, а не зоопарк. Доброго дня.
Дверь переговорной закрылась за Алисой с тихим щелчком. В коридоре она прислонилась к холодной стене, пытаясь перевести дыхание. Из соседнего кабинета вышла секретарь и, бросив на неё беглый сочувствующий взгляд, прошептала:
— Не переживайте. Она со всеми так. Очень принципиальная. Редко кого берёт.
Но Алиса знала правду. Это была не принципиальность. Это был приговор. Приговор, который она сама себе выписала у той дождевой остановки, громко, чтобы все слышали. И теперь ей предстояло жить с последствиями. Она вышла на улицу, где дождь уже перестал, но небо было затянуто тяжёлыми, свинцовыми тучами. Ощущение было такое, будто не просто провалила собеседование, а сорвалась в какую-то глубокую, тёмную шахту, и дна не было видно.
Квартира, в которую Алиса вернулась, была не убежищем, а очередной ареной, где требовалось отчитываться в успехах. Пространство, стилизованное под успешную жизнь: дорогая, но неудобная мебель, кричащие акценты в интерьере и вечная пыль на полках с ненужными статуэтками. Здесь царила её мать, Галина.
Галина, услышав ключ в замке, вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Её взгляд, острый и оценивающий, скользнул по дочери с ног до головы, мгновенно считывая подавленную осанку, отсутствие привычного блеска в глазах.
— Ну что, как твой «Вектор»? — спросила она, уже зная ответ. В её голосе звучало не сочувствие, а скорее раздражение от ещё одной неудачи, которая могла отразиться на её собственном статусе в глазах знакомых.
Алиса швырнула сумку на паркет, не снимая туфель, и грузно опустилась в кресло, закрыв лицо ладонями.
— Не сложилось.
— Что значит «не сложилось»? — Галина приблизилась, стоя над ней. — Ты же готовилась, ты столько говорила об этой вакансии. Опять кто-то оказался «связее»?
— Нет, — глухо проговорила Алиса. Ей хотелось кричать, но сил не было. — Директором там оказалась… старая знакомая. Одноклассница. Ты её не помнишь. Вероника Петрова.
Она выдохнула и рассказала. Сбивчиво, с гневными интонациями. О дожде, о глупой насмешке, о ледяном приёме в кабинете. Но в её рассказе не было раскаяния — была лишь обида на несправедливость мира и на ту самую Веронику, которая посмела поставить её в такое положение.
Галина слушала молча, её лицо оставалось невозмутимым. Когда дочь замолчала, она медленно, как бы обдумывая, произнесла:
— Петрова… Вероника. Отец у неё, кажется, был какой-то инженер, тихий. Они в старом доме на окраине жили, возле гаражей. А сейчас, говоришь, директор? У своей фирмы?
— Да, «Вектор» — это её. Маленький, но, судя по всему, крепкий бизнес.
В этот момент из своей комнаты вышел брат Алисы, Максим. Он лениво потягивался, в руке — смартфон с запущенной игрой. Его интересовали только два вопроса: где поесть и как заработать денег, не слишком напрягаясь.
— Кто там директор? О чём речь? — лениво поинтересовался он.
— Алиса свою начальницу облаяла, а та ей теперь работу не даёт, — с едкой усмешкой резюмировала Галина.
— Ну и что? — Максим пожал плечами, переключая внимание на холодильник. — Найдёшь другую. Или пусть твой Катькин муж куда пристроит.
— Ты ничего не понимаешь! — взорвалась Алиса, выплескивая на него накопившуюся злость. — Это не просто работа! Это был шанс! А теперь она… она меня унизила! Словно я какая-то грязь!
Максим, достав пачку йогурта, обернулся. В его глазах мелькнул неожиданный интерес, тот самый, который просыпался, когда в поле зрения появлялась возможность что-то урвать.
— Подожди-ка. Значит, директор — твоя одноклассница, которую ты на улице оскорбила? А фирма у неё своя? Где она находится, знаешь?
— На проспекте Мира, восьмой бизнес-центр. А что?
Максим обменялся быстрым взглядом с матерью. Галина кивнула, едва заметно. Между ними пробежало какое-то понимание.
— На Мира… — задумчиво протянул Максим. — А там, кажется, не так давно были споры по земле под одним из таких маленьких бизнес-центров. Слышал от ребят. Старые кооперативы, наследственные доли… Юридическая каша. Наш дядя Валерий, кстати, как раз такие дела любит.
Галина села напротив Алисы, её поза стала деловой, цепкой.
— Расскажи подробнее про эту Веронику. Какая она? Уверенная? Боится скандалов? Семья у неё есть?
Алиса, сбитая с толку их реакцией, пожала плечами.
— Я не знаю. В школе была тихоней. Сейчас… холодная, как лёд. Семью не видела. Зачем вам это?
— А затем, дочка, — голос Галины стал тихим и вкрадчивым, — что обиды обидами, а бизнес — бизнесом. Если она такая принципиальная и гордая, то, возможно, очень боится за свой маленький мирок. Особенно если в нём есть… уязвимые места.
— Какие уязвимые места? — непонимающе спросила Алиса.
— Те самые, о которых говорит Максим. Земля. Аренда. Документы. Всё это может быть не так чисто, как кажется, — пояснила Галина. — Твой дядя Валерий может посмотреть. Ненавязчиво. И если найдётся какая-нибудь… зацепка, то мы можем просто помочь этой твоей однокласснице понять, что держать обиду на бывших однокурсниц — невыгодно. Очень невыгодно.
До Алисы начало доходить. Сердце ёкнуло от неприятного, тёмного волнения.
— Вы что предлагаете? Шантажировать её? Давить, чтобы она меня взяла на работу?
— Не обязательно брать на работу, — вмешался Максим, с аппетитом доедая йогурт. — Можно просто договориться о компенсации морального ущерба. Ты же переживаешь, стресс испытываешь, карьера под угрозой. Или… долю в её фирмочке. Она же одинокая, наверное, управлять всем одной сложно. Мы могли бы стать партнёрами. Помочь.
В его голосе звучала неприкрытая жадность. Алиса смотрела на них — на мать с её стальным, расчётливым взглядом, на брата с тупой алчностью на лице. Чувство острого омерзения подкатило к горлу. Это были её родные. Кровь от крови. И они предлагали ей не месть, а нечто грязное, подлое, преступное.
— Вы с ума сошли? — прошептала она. — Это же…
— Это реальная жизнь, Алиса! — резко оборвала её Галина. — Ты думаешь, она, твоя «серая мышь», дошла до директора, играя в честность? Сомневаюсь. Все играют по одним правилам: кто сильнее, тот и прав. Ты была слаба — она тебя унизила. Теперь наша очередь быть сильными.
— Я не хочу так, — слабо сказала Алиса, но в её голосе уже не было прежней уверенности. Остатки гордости боролись с усталостью, злостью и темным, заманчивым шепотом: «А почему бы и нет? Она этого заслуживает».
— Никто тебя не спрашивает, хочешь ты или нет, — холодно заявила Галина. — Ты уже ввязала нас в эту историю своим глупым языком. Теперь мы будем её завершать. Правильно. С выгодой для семьи. Завтра я звонку Валерию.
Галина встала и направилась на кухню, разговор был закончен. Максим хлопнул Алису по плечу.
— Не кисни. Скучно не будет. Посмотрим, как твоя принцесса в картонном замке будет отбиваться.
Алиса осталась сидеть в кресле, в полной тишине, нарушаемой только мерным тиканьем напольных часов. Она смотрела в окно на зажигающиеся в сумерках огни. Всего час назад она чувствовала себя униженной жертвой. Теперь ей предлагали стать частью машины, которая должна была раздавить обидчицу. И самое страшное было в том, что где-то в самой глубине, под слоем отвращения и страха, эта идея начинала казаться… справедливой. Пусть и уродливо-справедливой. Мир, который она так ценила за его жёсткие правила, внезапно повернулся к ней своей самой безжалостной стороной. И правила эти диктовали: бей первым.
Давление семьи было подобно тискам. Галина звонила трижды за утро, её голос в трубке звучал не как просьба, а как приказ: «Ты должна увидеться с ней. Лично. Извиниться. И разузнать обстановку». Дядя Валерий, юрист с потёртым портфелем и вечно засаленным пиджаком, уже звонил матери, бурча что-то про «старые фонды» и «неоформленные права аренды». Требовался «глаз на месте».
Алиса стояла у того же бизнес-центра, где двое суток назад испытала жгучее унижение. На этот раз она не была соискателем. Она была посланником семейного клана, шпионом, обязанной провести разведку. От одной этой мысли во рту появлялся горький привкус. Она купила дорогую коробку конфет — жест пустой, но обязательный для прикрытия.
Секретарь, та самая, узнала её и на мгновение замерла, не зная, как реагировать.
— Мне нужно увидеться с Вероникой Петровой. По личному вопросу, — произнесла Алиса, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я хотела бы извиниться.
— Вероника Николаевна очень занята, у неё расписание…
— Скажите, пожалуйста, что это Алиса Соколова. Я подожду.
Секретарь, помедлив, набрала номер. Негромко переговорив, она кивнула.
— Поднимайтесь. Она дала вам пятнадцать минут.
Кабинет Вероники был таким же, каким она его запомнила: функциональным и лишённым украшений. Сама Вероника сидела за столом, её лицо было бледным, а под глазами лежали тёмные тени усталости. Она не улыбнулась, лишь жестом пригласила сесть.
— Я не ожидала вас видеть, Алиса, — сказала она просто.
— Я… я принесла вам это. За тот случай. — Алиса поставила коробку конфет на край стола. Жест выглядел нелепо и фальшиво. — Я хотела извиниться. Искренне. Я вела себя отвратительно.
Вероника посмотрела на коробку, потом на Алису. Её взгляд был тяжёлым, уставшим от чего-то большего, чем эта ситуация.
— Извинения приняты. Конфеты, пожалуйста, заберите обратно. У моего отца диабет, они ему противопоказаны, а я не люблю сладкое.
— Как здоровье вашего отца? — спросила Алиса, слишком быстро, почти выпалив, стараясь проявить участие, которое требовалось по сценарию «разведки».
Вероника насторожилась. Её глаза сузились.
— Почему вы спрашиваете?
— Просто… вы выглядите уставшей. Наверное, сложно совмещать бизнес и заботу о близких, — Алиса почувствовала, как краснеет. Она играла плохо, и это было очевидно.
Вероника откинулась на спинку кресла, изучая её.
— Да, сложно. Отец после инсульта. Он живёт со мной. Но мы справляемся. Благодарю за участие.
Внезапно из соседней комнаты, приоткрытой в коридор, донёсся приглушённый, хриплый голос:
— Вероня… Воды…
Вероника мгновенно встала, извинилась кивком и вышла. Дверь в смежную комнату осталась открытой настежь. Алиса осталась одна. Правила приличия диктовали оставаться на месте, но любопытство и та щекотливая миссия, с которой её послали, гнали вперёд. Она тихо поднялась и сделала несколько шагов к порогу.
Комната была маленькой, похожей на временный кабинет или гостевую. Там стояла раскладушка, а на ней, подложив подушки, полусидел пожилой, очень худой мужчина — Николай Петрович. Лицо его было обездвижено, один уголок рта слегка опущен. Вероника, присев на край, бережно подносила ему к губам стакан с трубочкой.
— Вот, пап, пей маленькими глотками.
Алиса замерла в дверях, не смея войти, но и не в силах отвести взгляд. Эта сцена — дочь, ухаживающая за больным отцом, — была настолько интимной и настоящей, что все её фальшивые извинения и коробка конфет казались теперь не просто пошлыми, а кощунственными.
И тут Николай Петрович медленно перевёл на неё свои мутноватые, но всё ещё цепкие глаза. Он смотрел несколько секунд, будто продираясь сквозь туман сознания. Вдруг его лицо исказилось какой-то сложной, болезненной гримасой. Он попытался приподнять ослабевшую руку.
— Машенька… — прошептал он хрипло, с трудом выговаривая слова. — Ты… пришла? Прости…
Алиса застыла, не понимая. Вероника резко обернулась. Её лицо, всегда такое сдержанное, на миг исказила боль, а затем оно закрылось, став непроницаемой маской. Она быстро встала, заслонив отца от взгляда Алисы.
— Папа, это не Маша. Это моя… знакомая. Тебе нужно отдохнуть.
Она мягко, но настойчиво уложила его, поправила одеяло и вышла в кабинет, плотно прикрыв за собой дверь. Когда она повернулась к Алисе, в её глазах горел холодный, почти нечеловеческий гнев.
— Вы всё увидели? Довольны? — её голос дрожал от сдержанных эмоций. — Теперь вы знаете, что я не только «серая мышь», но ещё и сиделка, привязанная к больному отцу. Отличная информация, правда? Удобная точка для давления.
— Нет! Я не… — Алиса попятилась, её охватила паника. Всё пошло не так, всё раскрылось с самой уродливой стороны.
— Пожалуйста, уходите, — перебила её Вероника. Она была бледна как полотно, но держалась с ледяным достоинством. — И заберите свои конфеты. Ваши извинения я приняла. Наше общение окончено. Навсегда.
Алиса, не находя слов, схватила с края стола злополучную коробку и почти выбежала из кабинета. Она мчалась по лестнице, не в силах ждать лифт, пока её не вырвало в уборной бизнес-центра. Её трясло не от страха, а от острого, всепоглощающего стыда. Она видела уязвимость, самое святое и больное в жизни другой женщины, и её визит, её намерения осквернили это. А ещё было это имя — «Машенька». Кто это? И почему его произнесение вызвало такую боль у Вероники?
Но вместо того чтобы это раскаяние стало точкой невозврата, в голове, уже отравленной ядом семейных советов, началась другая работа. «Отец после инсульта… Слабое место… Эмоционально привязана… Тяжело переносит скандалы… Имя „Машенька“ — какая-то тайна, возможно, болезненная». Информация, полученная в ходе «разведки», укладывалась в пазл, который так хотели собрать Галина и Валерий. Алиса шла по улице, сжимая в руках коробку конфет, и чувствовала, как внутри неё умирает что-то последнее, что сопротивлялось. Она была теперь не просто жертвой обстоятельств. Она стала соучастницей. И самое страшное заключалось в том, что, вернувшись домой, она должна будет доложить всё, что увидела и услышала.
Отчёт семейному совету прошёл в удушливой атмосфере кухни, заставленной банками с солёными огурцами. Алиса, опустошённая, выложила всё, как на исповеди, которую ненавидишь: про больного отца, про раскладушку в кабинете, про свою панику и позорное бегство. И про «Машеньку». Она надеялась, что эта деталь покажется им незначительной, что они сосредоточатся на «слабой эмоциональной привязанности» и «страхе скандала», о которых так любовно рассуждал дядя Валерий.
Но Галина, как гончая, учуяла кровь.
— Машенька? — переспросила она, отложив в сторону нож, которым чистила картошку. Её глаза сузились. — А фамилия отца Вероники?
— Петров. Николай Петрович, кажется. А что?
Галина молча встала, вытерла руки и ушла в зал, к старому стенеру, где хранились альбомы. Максим лениво щёлкал каналами, а дядя Валерий, приглашённый на ужин для «обсуждения стратегии», смотрел на Алису с неприкрытым интересом.
— Болезненная тайна в семье — это всегда рычаг, — философски заметил он, наливая себе водки. — Особенно если там замешаны деньги или репутация.
Галина вернулась с потрёпанным альбомом выпуска 1980-х годов. Она листала страницы, покрытые плёнкой, под которой улыбались юные лица.
— Петров Николай… Вот, — она ткнула пальцем в фотографию мужчины в очках, с интеллигентным, спокойным лицом. Он стоял в группе таких же молодых специалистов на фоне какого-то цеха. — Он работал в проектном институте «Гипромаш». Главным инженером проекта. А его начальником, главой их отдела, был… — она повела пальцем по строке под фото, — Машков Аркадий Семёнович.
В воздухе повисла тишина.
— Машков… Машенька? — медленно проговорил Максим, оторвавшись от телефона.
— Возможно, его дочь, — кивнула Галина. — Я помню этот скандал, но тогда было не до того, твой отец болел… В конце восьмидесятых в «Гипромаше» было громкое дело о хищении. Крупные суммы. Аркадия Машкова сняли с должности, но серьёзно не наказали, он ушёл в другую сферу и, кажется, очень неплохо устроился. А главным виновным признали кого-то из подчинённых, который взял вину на себя. Дали условный срок.
Все взгляды медленно повернулись к Алисе.
— Ты думаешь, это… отец Вероники? — прошептала она. Ледяная тяжесть опустилась в её желудок.
— Проверить несложно, — хрипло сказал дядя Валерий, уже мысленно роясь в юридических базах. — Судебные архивы, публикации в старых газетах. Если это так… О, это уже не просто рычаг. Это целая пехота.
— Но зачем ему было брать вину на себя? — не унималась Алиса, пытаясь понять масштаб открывшейся бездны.
— Зачем? — Галина фыркнула. — Деньги? Обещания? Запугивание? Или, может, этот Машков обещал позаботиться о его семье, о маленькой дочери… Веронике. Обещания, которые потом забылись.
В ту ночь Алиса не могла уснуть. Перед глазами стояло лицо пожилого, разбитого параличом человека, шепчущего «Прости…». Теперь в этом слове был другой, чудовищный смысл. Она ворочалась, а утром, едва дождавшись девяти, совершила необдуманный поступок. Она нашла в социальных сетях несколько профилей одноклассников, с которыми не общалась со школы. Выбрала одну, Елену, которая всегда была в центре всех сплетен. Написала коротко: «Привет, не узнаешь, это Алиса. Вспомнила школьные годы. Кстати, у нас в классе Вероника Петрова была. Ты не знаешь, как у неё дела? Слышала, у неё отец серьёзно болеет».
Ответ пришёл почти мгновенно. Елена, очевидно, скучала.
— Алиса, привет! Да, знаю, конечно. Она вообще молодец, сама бизнес крутит. А с отцом беда, да. Он у неё, между нами, не только болеет. Он у неё герой, можно сказать. Взял на себя чужую вину, чтобы начальника своего, Машкова, выгородить. Тот потом в большие шиши выбился, а Николай Петрович карьеру сломал. Но Верка этим никогда не кичилась.
Алиса задржащими пальцами напечатала:
— Начальника? То есть, он посадить мог?
— Да не, не сел, условно дали. Но клеймо на всю жизнь. Говорили, Машков ему потом помогал, но как-то… чисто символически. А главное — он свою дочь, Машкову-то, в нашу школу устроил! Ту самую Марину Машкову, которая потом в Англию уехала. Помнишь такую, рыжую?
Алиса вспомнила. Марина Машкова. Эффектная, самоуверенная девочка с дорогими вещами, учившаяся у них два года перед отъездом за границу. Она была из другого мира, и все ей завидовали. В том числе и Алиса.
— Так это её… «Машенька»? — отправила она, уже не думая о конспирации.
— Ну да, отец Вероники, наверное, её с детства знал. Жаль его. И Верку жаль. Она всё тянет одна.
Алиса выключила телефон. Её била мелкая дрожь. Пазл сложился. Тот самый Машков, ради которого сломал жизнь отец Вероники, устроил свою дочь в элитную школу, пока дочь его «подчинённого» пробивалась сама. А теперь Марина Машкова, если погуглить, была успешным лондонским финансистом, чьи фотографии из светской хроники Алиса иногда видела в лентах деловых изданий — того самого, что было её несбыточной мечтой.
Личная месть за уличное оскорбление теперь тонула в этом открытии. Речь шла о системной, многолетней несправедливости. И её семья, её мать и дядя, собирались использовать эту старую, гноящуюся рану как таран. Чтобы добить того, кто и так был прижат к земле обстоятельствами, историей и долгом.
Внутри неё шла гражданская война. Одна часть, воспитанная Галиной, шептала: «Они все такие. Машков использовал Петрова. Мы можем использовать его слабость. Так устроен мир». Другая часть, та, что увидела боль в глазах Вероники и немой укор в глазах её отца, кричала: «Нет! Это уже не игра. Это подлость. Это предательство всего, что вообще можно считать человеческим».
Но этот тихий крик тонул в громком, настойчивом гуле семейного совета, который уже собирался в её голове, составляя план атаки. Она была заложницей не только их амбиций, но и собственного страха — остаться одной, без поддержки этого жестокого, но единственного тыла. И этот страх оказался сильнее.
План, составленный дядей Валерием, был простым и грязным. Он назвал его «психологическим зондированием». Сначала — официальная претензия на бланке юридической конторы о «возможных претензиях третьих лиц на часть помещений» с намёком на старые фонды. Цель — выманить Веронику на контакт, напугать, показать серьёзность намерений. А после, когда она будет взвинчена и уязвима, должно было последовать «неформальное обсуждение» с участием Максима.
Претензию отправили по электронной почте и дублировали заказным письмом. Ответа не последовало. Вероника проигнорировала их. Это разозлило Галину и привело в ярость Максима, который уже мысленно подсчитывал потенциальные «отступные».
— Молчит, значит, — цыкнул он за ужином, размазывая котлету по тарелке. — Думает, что мы пошутили. Нужно показать, что мы здесь серьёзные.
— Валерий сказал ждать ответа, — без большого энтузиазма заметила Алиса, ковыряя вилкой салат. Она почти не ела последние дни.
— Ждать? — Максим фыркнул. — Пока она там со своим паралитиком новые контракты подписывает? Нет уж. Я завтра заеду. Поговорю по-мужски. Без этих ваших бумажек.
Галина, вопреки ожиданиям Алисы, не стала возражать. Она лишь кивнула, её тонкие губы сложились в жёсткую полоску.
— Действуй. Но без крайностей. Пока что.
Алиса почувствовала, как у неё похолодели руки.
— Максим, не надо. Ты всё испортишь. Это же…
— Это дело семьи, Алиска, — перебил он, вставая. — Сиди и не мешай взрослым работать.
На следующее утро Алиса, как приговорённая к казни, отправилась следом. Она не знала, зачем. Может, чтобы остановить его в последний момент. Может, чтобы своими глазами увидеть, во что она ввязалась. Она держалась на почтительном расстоянии, когда Максим, одетый в кричащую кожаную куртку, с напускной небрежной походкой вошёл в бизнес-центр.
Она видела, как он, игнорируя секретаря, направился прямиком к кабинету Вероники. Секретарь вскочила, пытаясь преградить путь, но Максим грубо отстранил её плечом и распахнул дверь.
Алиса подошла ближе, замерши в дверях соседней переговорной, которая оказалась приоткрыта. Голоса доносились отчётливо.
— Мне бы к директору. По urgent-делу, — раздался наглый, громкий голос Максима.
Голос Вероники ответил ровно, но Алиса уловила в нём напряжение, как у струны перед разрывом:
— У нас назначенных встреч не было. И входить без стука — дурной тон. Представьтесь, пожалуйста.
— А я брат той самой Алисы, которой ты работу не дала. Соколов Максим. Мы с тобой, Вероника, имеем нерешённый вопрос.
— У меня с вами никаких вопросов нет. И с вашей сестрой тоже. Разговор окончен.
— Не спеши, — послышались шаги, Максим, видимо, перегородил ей путь к двери. — Вопрос как раз есть. Насчёт твоего уютного гнёздышка. Земля тут, знаешь ли, спорная. И про отца твоего мы кое-что интересное выяснили. Про то, как он чужие грехи на себя брал. Интересно, твоим клиентам будет знать, что у них директор — дочь осуждённого? Или что она в кабинете больного старика держит? Не очень солидно.
Тишина за стеной стала густой, тяжёлой. Алиса сжала кулаки, ногти впились в ладони.
— Выйдите, — прозвучал голос Вероники. Он был низким, сдавленным от ярости. — Сию секунду. Иначе я вызову полицию.
— Вызывай! — захохотал Максим. — Я ничего не сделал. Поговорил. Обсудил семейные дела. Полиция любит семейные разборки. И прессу они тоже любят. Как думаешь, если сюда нагрянут с проверкой по жалобе на антисанитарию — потому что где больной, там и антисанитария, — твои арендаторы обрадуются? Думаю, нет.
Раздался звук шарканья и слабый, испуганный стон из соседней комнаты. Голос отца. Это, наконец, сорвало все предохранители.
— Вы пугаете моего отца! — крикнула Вероника. Теперь в её голосе не было и тени холодной сдержанности, только голая, материнская ярость. — Вон! Немедленно! Охранник!
Послышалась возня, звук падающего стула. Максим, видимо, не ожидал такого напора.
— Ладно, ладно, успокойся. Но это только начало, сестрёнка. Ты либо находишь общий язык с нашей семьёй, либо мы тебе жизнь тут сделаем такой, что сама сбежишь. Подумай. Мы даём тебе время до конца недели.
Алиса, не выдержав, выглянула. Она увидела, как Максим, с победной ухмылкой на лице, выходит из кабинета, поправляя куртку. Вероника стояла посреди комнаты, её плечи напряжённо подняты, лицо было белым как мел. Их взгляды встретились через плечо Максима. В глазах Вероники Алиса прочла всё: отчаяние, ненависть, презирающее понимание. Это был взгляд, который говорил: «И ты тоже здесь. Ты часть этого».
Алиса отвернулась, чувствуя, как горит лицо. Максим, увидев её, широко улыбнулся.
— Всё, сестрёнка, запустил процесс. Теперь задумается.
В этот момент из кабинета, опираясь на костыль, вышел охранник бизнес-центра, пожилой мужчина. А за ним, твёрдыми шагами, шла Вероника. В руках у неё был мобильный телефон.
— Да, здравствуйте. Я вызываю полицию, — её голос, дрожавший минуту назад, звучал теперь чётко и громко, на всю тихую приёмную. — Бизнес-центр на проспекте Мира, 8. Ко мне в офис вломился неизвестный мужчина, угрожал, оскорблял, пытался запугать. Он здесь, на месте. Я прошу задержать его для составления протокола. Да, я готова дать показания.
Максим замер, его наглая улыбка сползла с лица.
— Ты что, серьёзно? — пробормотал он.
— Абсолютно серьёзно, — холодно парировала Вероника, опуская телефон. — Вы думали, что я буду плакать в уголке? Нет. Вы пересекли черту. Теперь будем разговаривать на языке права. Охранник, пожалуйста, не выпускайте этого человека до приезда полиции.
Охранник, внушительного вида мужчина, кивнул и встал между Максимом и выходом.
Алиса наблюдала за этой сценой, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Её брат, такой наглый и самоуверенный секунду назад, теперь напоминал загнанного волчонка, который не ожидал, что овца окажется с железными зубами. План «психологического зондирования» обернулся громким скандалом с вызовом полиции. И она стояла здесь, в эпицентре этого позора, соучастница, свидетель и причина всего.
До приезда полицейских оставались считанные минуты, и она понимала, что это только начало. Начало войны, которую её семья так жаждала, но к которой оказалась не готова. А Вероника, бледная, но непреклонная, доказала, что у неё есть чёткая линия обороны. И она готова её удерживать.
Последующие несколько дней были для Алисы не жизнью, а медленным растворением в токсичном тумане. Дом, где она выросла, превратился в враждебную территорию. Галина не разговаривала с ней, только бросала ледяные, обвиняющие взгляды: из-за её «слабости» и «нерешительности» Максиму пришлось давать объяснения в полиции. Ему грозил штраф за мелкое хулиганство, и этот удар по самолюбию и кошельку он списывал на сестру.
Но настоящий ураган разыгрался после визита дяди Валерия. Он принёс папку с распечатками — плоды своих «изысканий». Среди сухих выписок из архивов и копий старых газетных заметок лежала фотокопия, от которой у Алисы перехватило дыхание. Это была рукописная записка на пожелтевшем от времени листке в клеточку, сделанная неразборчивым, пляшущим почерком.
— Это из личного дела Машкова, копия, конечно, — с самодовольным видом пояснил Валерий, тыча в записку коротким пальцем. — Нашёл через одного товарища в архивах. Читай.
Записка была адресована Николаю Петровичу Петрову. Короткий, рубленый текст: «Коля, ситуация безвыходная. Ты понимаешь, мне нельзя. У меня семья, репутация, дочь. Если выйдешь ты, я всё устрою. Твоих не оставлю. Даю слово. Помощь будет постоянной. Документ на квартиру для Вероники оформлю. Всё уладим. Но нужно твоё решение сейчас. Твой А.М.».
Алиса перечитала текст несколько раз. Каждое слово било по сознанию. «Ситуация безвыходная». «Мне нельзя». «Даю слово». Это было не доказательство в юридическом смысле, слишком расплывчато. Но это было кристально чистое свидетельство моральной сделки. Начальник, Аркадий Машков, умолял подчинённого взять вину на себя, суля золотые горы. И Николай Петрович, по молодости, по глупости или из ложного чувства долга, согласился.
— Это же… это прямое доказательство сговора, — прошептала Алиса, чувствуя, как её тошнит.
— Доказательство того, что Петров был лох, — цинично поправил Валерий. — А Машков — жулик. Но нам-то что с этого? А вот Веронике Николаевне это очень многое. Представь, если эта бумажка вместе с историей про больного отца и угрозы бизнесу попадёт, скажем, в руки её ключевым клиентам? Или в ту самую лондонскую фирму, где работает дочка Машкова? Репутационный крах. Она этого не переживёт. Её бизнес — это всё, что у неё есть.
— Что ты предлагаешь? — спросила Алиса, уже зная ответ.
— Предлагаю закончить начатое, — вмешалась Галина, её голос звучал металлически. — Ты отнесёшь ей эту копию. И скажешь, что оригинал у нас. И что мы готовы его уничтожить и забыть про землю, про долги, про всё. В обмен на скромную компенсацию. Скажем, тридцать процентов от её фирмы. Или единовременную выплату, которая нам всем позволит начать новую жизнь. Это справедливо.
— Это шантаж! — вырвалось у Алисы.
— Это восстановление исторической справедливости, — парировал Валерий. — Её отец покрывал жулика. Мы просто взимаем моральную компенсацию с дочери за отцовские ошибки. И за её собственную гордыню.
Алиса смотрела на эту записку, и буквы начинали плясать перед глазами. Она видела не просто текст. Она видела молодого отца Вероники, который, возможно, хотел обеспечить будущее дочери, и сломал свою жизнь. Видела самогонную Марину Машкову, получившую элитное образование, пока Вероника тянула свою ношу. Видела больного старика на раскладушке, шепчущего «Прости…». И видела свою семью — алчную, бездонную пасть, готовую проглотить и это горе, и эту боль, и эту несправедливость, чтобы нажиться.
Той ночью она не сомкнула глаз. Внутри неё шла война, самая страшная в её жизни. Голос матери звучал в голове навязчивым шёпотом: «Кровь не водица. Мы твоя семья. Всегда будем с тобой, что бы ни случилось. А она — чужая. Она тебя унизила. Она этого достойна». Этот шёпот был тёплым, знакомым, он обещал хоть какое-то, пусть уродливое, но принятие.
Но против него восставали другие образы. Глаза Вероники в кабинете, когда та сказала: «Мы строим команду, а не зоопарк». Её спина, напряжённая и прямая, когда она вызывала полицию на её брата-хама. И самое главное — немой, полный боли и достоинства взгляд её отца. Этот старик проиграл свою жизнь, поверив слову негодяя. И теперь на него, почти беспомощного, снова открывали охоту.
Кто она? Кем хочет быть? Алисой Соколовой, ведомой дочерью, которая всегда играла по правилам волчьей стаи? Или просто Алисой, человеком, у которого ещё осталась совесть?
К утру она знала ответ. Она знала, что выбора на самом деле нет. Если она сделает этот шаг вместе с семьёй, она убьёт в себе всё, что может когда-либо вызывать уважение. Она станет одним из них. Навсегда.
Она тихо встала, пока все спали, и взяла со стола папку с копией записки. Оригинала у них не было, это был блеф. Но этого было достаточно.
Дождь снова моросил, когда она вышла на улицу. Тот же путь, то же здание. Но теперь она шла не как просительница, не как шпионка, а как человек, идущий на свою личную Голгофу. Страх сжимал горло. Она боялась гнева Вероники, её презрения. Но больше всего она боялась того, что будет дома после этого. Разрыва. Войны. Одиночества.
Она поднялась в офис. Секретарь, увидев её, нервно сглотнула и, не говоря ни слова, набрала номер. Через минуту Алиса стояла в кабинете.
Вероника сидела за столом. Она выглядела истощённой, будто не спала несколько ночей. Увидев Алису, она не проявила ни гнева, ни удивления. Только усталую готовность к новому удару.
— Опять пришли торговаться? Или передать новые угрозы? — спросила она без предисловий.
— Нет, — тихо сказала Алиса. Её голос дрожал, но она заставила себя говорить. — Я пришла, чтобы… отдать вам это.
Она вынула из папки листок с копией записки и положила его на стол перед Вероникой.
Вероника взглянула на него, и в её глазах что-то дрогнуло. Она медленно, будто боясь обжечься, взяла листок и начала читать. С каждой строчкой её лицо становилось всё бледнее, пальцы, державшие бумагу, побелели. Она прочла до конца, подняла на Алису глаза, и в них бушевала буря из боли, ярости и непонимания.
— Что это? Откуда? И что вам от меня нужно теперь?
— Это копия записки от Машкова к вашему отцу. Её нашёл мой дядя. Они хотели использовать её, чтобы шантажировать вас. Чтобы выкупить у вас долю в бизнесе или получить огромные отступные.
Алиса сделала паузу, глотая воздух.
— Они послали меня. Чтобы я передала вам это и озвучила их условия. Но я… я не могу.
— Почему? — вырвалось у Вероники. В её голосе была недоверчивая, опасливая надежда, смешанная с горечью. — Почему вдруг не можете? Пожалели?
— Нет, — покачала головой Алиса, и слёзы, наконец, вырвались наружу, тихие, без рыданий. — Я не жалею вас. Я… завидую вам. Вы, даже когда всё против вас, держитесь прямо. Вы защищаете своего отца. Вы вызвали полицию на моего скота-брата. У вас есть стержень. А у меня… у меня была только стая. И правила этой стаи. И я сейчас предаю их, приходя к вам. Я не знаю, кто я после этого. И не знаю, что меня ждёт дома. Но я знаю, что если я сделаю то, что они хотят, я стану хуже, чем они. Я стану тем, кого я сама презираю.
Она замолчала, давая Веронике время понять, что это не ловушка, не новая хитрая игра.
Вероника долго смотрела на неё, потом снова на записку. Слёзы катились и по её щекам, но она не пыталась их смахнуть.
— Что они собирались делать? — спросила она наконец, голос осипший.
— Использовать это, чтобы разрушить вашу репутацию. Рассылать клиентам, может быть, Машковым в Лондон. Говорили, что вы не переживёте репутационного удара.
Вероника медленно кивнула, как будто что-то окончательно для себя решила.
— Спасибо, что принесли, — сказала она неожиданно просто. — И за то, что не стали их оружием. Хотя я не знаю, что мне с этим делать.
— Я тоже не знаю, — честно призналась Алиса. — Но теперь это у вас. И я… я, наверное, исчезну. Навсегда. Из вашей жизни, из их жизни. Просто… простите меня. За всё. Начиная с той остановки.
Она повернулась, чтобы уйти, чувствувая, что выполнила всё, что могла.
— Алиса, — окликнула её Вероника.
Та остановилась, не оборачиваясь.
— Что вы будете делать?
Алиса тихо, почти шёпотом, ответила:
— Не знаю. Но впервые за долгое время я буду делать то, что считаю правильным. Даже если это будет страшно. До свидания, Вероника.
Она вышла, оставив Веронику наедине с жёлтым листком, который подтверждал всю несправедливость мира, и с неожиданным, горьким и сложным чувством к женщине, которая когда-то так жестоко над ней посмеялась. Война только начиналась, но фронты в ней уже сместились.
Возвращение домой напоминало вход в клетку со взведёнными курками. Алиса открыла дверь, зная, что её ждёт. Она не ошиблась.
Галина стояла посреди гостиной, руки упёрты в бока, лицо было искажено таким бешеным гневом, что казалось чужим. Максим сидел на диване, сжимая в руке стакан, его взгляд был тяжёлым и тупым, как у быка перед ударом. В воздухе висела тишина, густая и липкая.
— Ну? — прошипела Галина одним словом.
Алиса молча прошла в свою комнату, оставив дверь открытой. Она не стала ничего скрывать. Её движения были медленными, механическими. Она открыла шкаф, достала старую спортивную сумку и начала складывать в неё вещи. Не много: немного белья, пару простых футболок, джинсы, документы, ноутбук. Всё то немногое, что было куплено на её собственные, а не подаренные матерью, деньги.
— Ты что это делаешь? — раздался за её спиной голос Галины. Она стояла в дверях, заслоняя собой выход.
— Уезжаю, — тихо ответила Алиса, не оборачиваясь.
— Уезжаешь? Куда? После того что ты натворила? Ты предательница! Дрянь! Мы всё для тебя, а ты… ты отдала нашу козырную карту этой стерве!
— Это не ваша карта, — обернулась Алиса. Глаза её были сухими, в горле стоял ком, но слёз не было. Была только ледяная, выжженная пустота. — Это чужое горе. Чужое предательство. И вы хотели на этом нажиться. Я не хочу быть частью этого.
— Не хочешь? — в голосе Галины зазвенела истерика. — А кто ты вообще такая, чтобы хотеть или не хотеть? Мы тебя вырастили, одели, выучили! Мы — твоя семья! Кровь! А она — никто! Чужая!
— Она человек, — просто сказала Алиса, застёгивая сумку. — А вы… вы стая. И законы вашей стаи мне отвратительны.
Максим поднялся с дивана и подошёл, заполнив собой дверной проём рядом с матерью.
— Так, значит, ты с ними? С этими нищебродами? — его голос был хриплым от злости. — Ты думаешь, она тебе теперь что-то даст? Работу? Деньги? Смешно. Она тебя презирает. Ты для неё — грязь, которая ещё и туда приползла.
— Я ничего от неё не жду, — ответила Алиса, поднимая сумку. Она почувствовала её удивительную лёгкость. В ней было так мало от её прежней жизни. — И я не к ней. Я — от вас. Просто ухожу.
— Уйдёшь — и чтобы ноги твоей здесь больше не было! — закричала Галина, теряя последние остатки контроля. — Никогда! Ты для нас больше не дочь! Ты — предательница! И помни: в этом мире одни ты не выживешь. Сожрёт тебя этот мир. И мы даже не пошевелимся, чтобы помочь. Ты нам больше не родная!
Каждое слово падало, как отточенный нож. Они должны были ранить, убивать. И они ранили. Но где-то глубоко внутри, под слоями боли, Алиса чувствовала странное, почти необъяснимое облегчение. Маска была сорвана. Правда, уродливая и страшная, вышла наружу. Теперь не нужно было притворяться.
— Я это поняла, — тихо сказала она. — С самого детства.
Она сделала шаг к двери. Максим не двинулся с места, продолжая стоять, как скала.
— Дорогу, — сказала Алиса, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни вызова, ни страха. Только решимость.
Он что-то промычал, но после секундного замешательства отступил на полшага. Этого было достаточно. Алиса проскользнула между ним и косяком, прошла через гостиную, где всё напоминало о фальшивом благополучии, и вышла в подъезд. Дверь захлопнулась за ней с оглушительным, финальным звуком.
Она спустилась по лестнице, вышла на улицу. Было утро, светило солнце. Она сделала несколько шагов от подъезда, потом остановилась, поставила сумку на землю и обернулась. Она смотрела на окна своей бывшей квартиры. Ни одно из них не открылось. Никто не крикнул ей вдогонку. Было тихо.
Она вздохнула полной грудью, впервые за много лет. Воздух не был сладким, он был просто воздухом. Холодным, осенним, настоящим.
---
Через несколько дней, уже из дешёвого мотеля на окраине города, она отправила Веронике короткое электронное письмо с нового, созданного на всякий случай ящика.
«Вероника, это Алиса. Я уехала из города. Обошлось без скандалов с полицией, просто ушла. Они не будут вас беспокоить. Я сказала им, что вы можете передать записку в Лондон Машковым, если они хоть раз к вам подойдут. Думаю, они испугались этого больше всего. Вы в безопасности. Я не прошу ничего и не жду ответа. Просто хотела, чтобы вы знали. И ещё раз — простите».
Ответ пришёл через сутки. Краткий, сухой, но не враждебный.
«Алиса. Получила. Информацией я распоряжусь по своему усмотрению. Благодарю за предупреждение. Удачи».
Больше они не общались. Алиса узнала позже из случайной новостной сводки, что небольшая, но уважаемая фирма «Вектор» благополучно выиграла суд по земельному спору с одним из городских девелоперов. В статье не было имён, только факты. Алиса позволила себе слабую улыбку. Вероника справилась. Одна.
---
Прошёл год. Алиса живёт в маленьком городе за тысячу километров от дома. Она снимает комнату в старом доме, работает удалённо — ведёт соцсети для местных кафе и магазинчиков. Денег едва хватает, иногда приходится экономить на еде. У неё нет дорогих костюмов, нет блестящих перспектив, нет семьи, которая стоит за спиной.
Но у неё есть утро, когда она просыпается и не нужно ломать голову, как угодить матери или что сказать, чтобы не разозлить брата. У неё есть тишина. И есть странное, тяжёлое, но настоящее чувство — она смотрит в зеркало и узнаёт того человека, который смотрит на неё в ответ. Без масок, без притворства.
Она иногда думает о той остановке, о дожде, о своей злой, глупой фразе. Это была точка, с которой началось её падение в бездну и её мучительное, страшное восхождение к себе самой. Она не благодарна Веронике. И не благодарна своей семье. Она просто живёт. С пустотой внутри, которую когда-нибудь, возможно, удастся заполнить чем-то своим, честным и тихим.
Однажды, проходя по местному рынку, она увидела женщину в простой, но опрятной одежде, которая спокойно выбирала яблоки. Ничего особенного. Но в её осанке, в сосредоточенном, уважительном взгляде на продавца было то самое достоинство, которое не купишь за деньги. Алиса на мгновение задержалась, а потом пошла дальше, сжимая в руке свою простую сумку. У каждой свой путь. Её путь только начался. Он был труден, неясен и одинок. Но он был её. И в этом, как она понимала теперь, заключалась единственная настоящая победа.