Перрон Зареченска встретил Наталью запахом, который невозможно забыть или спутать ни с чем другим: смесь креозота, раскаленного железа и сладковатого аромата цветущих лип. Этот запах был машиной времени. На мгновение ей показалось, что сейчас из-за угла выбежит она сама — восемнадцатилетняя, с тугой косой и горящими глазами, сжимающая в руках аттестат с отличием. Но реальность быстро вернула её на землю. Тяжелая сумка оттянула плечо, а колено, травмированное во время зимних обходов в тундре, отозвалось тупой болью.
Наташа остановилась у облупившейся колонны вокзала. Она специально не стала брать такси. Ей хотелось вдохнуть этот воздух, почувствовать кожей город, который она оставила пятнадцать лет назад, убегая от разбитого сердца и предательства тех, кому верила больше всего.
В свои тридцать три Наталья выглядела женщиной, которая познала цену жизни. Годы работы в военно-полевой хирургии, а затем в реанимации северного городка не прошли бесследно. Её лицо не было «старым» в обычном понимании, но оно было «выветренным». Тонкие мимические морщинки вокруг глаз — следствие привычки щуриться под лампами операционной. Кожа, лишенная южного загара, казалась почти фарфоровой. В её облике сквозила строгость и пугающая сосредоточенность, которую обыватели часто принимали за усталость.
— Наташ? Господи, неужели это ты?!
Этот голос был как зазубренный скальпель. Звонкий, слишком громкий для полупустого перрона, он заставил Наталью внутренне сжаться. Она медленно обернулась.
К ней, едва не ломая каблуки о неровную плитку, летела Лена. Елена Прекрасная, как её называли в школе. Когда-то они были неразлейвода: Наташа решала за неё задачи по химии, а Лена учила её правильно красить ресницы. Теперь перед ней стояла женщина-витрина. На Лене было платье цвета фуксии, вызывающе дорогое и совершенно неуместное на пыльном вокзале. Её лицо было идеальным холстом, над которым потрудился не один косметолог: губы, налитые филлерами, брови идеальной дуги и кожа, натянутая так сильно, что казалось, она вот-вот треснет при улыбке.
Лена остановилась в двух шагах, картинно вскинула руки, унизанные золотом, и... рассмеялась. Громко, заливисто, с явным удовольствием.
— Наташ, ну точно ты! Боже мой, едва узнала — так постарела! Прямо старушка-веселушка. Что с собой жизнь сделала? Ты как будто из ледника вышла, честное слово!
Слова Лены были не просто бестактностью — это была прицельная стрельба по мишени. Она смотрела на Наташу так, словно та была каким-то диковинным насекомым, засушенным в банке.
— Здравствуй, Лена, — спокойно ответила Наташа, хотя внутри всё дрожало. — Пятнадцать лет — долгий срок. Люди меняются.
— Меняются, но не до такой же степени! — Лена бесцеремонно подошла ближе, едва не касаясь носом щеки подруги. — Ой, а это что, седина? В тридцать-то три? Мать, ну ты даешь. Я вот в прошлом месяце в Швейцарию летала на плацентарную терапию, посмотри — ни одной поры не видно! А у тебя... Слушай, ты вообще кремом пользуешься? Или в вашей глухомани только вазелин выдают?
Наташа почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от обиды, а от осознания того, насколько пустой стала её когда-то лучшая подруга. Вся эта роскошь, этот блеск были лишь броней, прикрывающей глубокую неуверенность и злость.
— Я была занята спасением жизней, Лен. На зеркало времени оставалось немного, — тихо произнесла Наташа.
— Ой, ну началось! — Лена закатила глаза. — Опять эта святая мученица. Слышала я, слышала: врач, реаниматолог, героиня... Только вот на героиню ты не тянешь. Скорее на техничку из сельсовета в этой своей кофточке. Ты извини, я же любя, по-подружьи!
Она крепко схватила Наташу под локоть, и её хватка была неожиданно железной.
— Пошли, я тебя подвезу. Мой Пашик сейчас в администрации заправляет, у него машина — зверь. Негоже тебе с этими баулами на автобусе трястись, а то совсем рассыплешься по дороге.
Имя «Пашик» ударило Наташу под дых. Павел Романов. Её Паша. Тот, кто писал ей стихи на полях тетрадей по биологии. Тот, кто обещал, что они вместе уедут в столицу, купят маленькую квартиру и будут самыми счастливыми врачами на свете. А потом... потом была тишина. И короткое сообщение в соцсетях от Лены: «Мы женимся, не приезжай, не порть праздник».
— Он здесь? — спросила Наташа, стараясь, чтобы голос не сорвался.
— Конечно! Ждет в машине. Он теперь большой человек, тендеры, подряды... сама понимаешь. Мы — элита города, Наташка. Так что садись, приобщишься к прекрасному.
Они вышли к парковке. Огромный черный внедорожник сиял на солнце, как свежий памятник на кладбище. За рулем сидел мужчина в дорогом костюме, который явно был ему тесноват в плечах. Когда Наташа подошла ближе, Павел опустил стекло.
На мгновение их взгляды встретились. В его глазах не было любви — там был страх. Мужчина, привыкший к власти и лести, внезапно увидел призрака из своего прошлого. Призрака, который знал его настоящим — бедным, честным и влюбленным.
— Здравствуй, Наташа, — голос Павла был густым, как патока. — Давно не виделись. Ты... изменилась.
— Паш, ну я же говорю — постарела подруга! — Лена впорхнула на переднее сиденье, обдав салон запахом приторных духов. — Прямо бабушка в гостях у сказки. Закидывай её чемодан в багажник, Пашуля, и поехали. Нам еще к мэру на ужин успеть надо.
Наташа села на заднее сиденье. В салоне пахло новой кожей и дорогим табаком. Она смотрела на затылок Павла, на его короткую стрижку и золотую цепь, мелькавшую под воротником рубашки. Это был не её Паша. Это был чужой человек, плод стараний Лены и местных коррупционных схем.
— Ты надолго к нам? — спросил Павел, глядя в зеркало заднего вида.
— Пока не знаю, — ответила Наташа, поглаживая пальцами ручку своей сумки. — Зависит от того, как пойдут дела в новой клинике.
Лена прыснула со смеху:
— В какой еще клинике? Ты про ту недостроенную коробку на окраине? Ой, Наташ, не смеши! Туда только бездомных кошек возить. Паша говорит, там вообще всё заморозят, бюджет распилили... ой, то есть перенаправили на более важные нужды.
Павел кашлянул, явно недовольный болтливостью жены.
— Проект приостановлен, — сухо подтвердил он. — Там нужны колоссальные инвестиции и новый главный врач, который не побоится разгребать это болото. Но в Москве решили, что Зареченску это не нужно.
Наташа слегка улыбнулась. Она знала то, чего не знали они. Она знала, что за её плечами стоит фонд «Авиценна», который уже выкупил этот недострой. Она знала, что в её сумке лежит приказ о её назначении генеральным директором медицинского кластера с полномочиями, превышающими полномочия городского отдела здравоохранения. И она знала, что аудит, который она начнет завтра, заставит Павла побледнеть еще сильнее.
— Знаешь, Лена, — тихо произнесла Наташа, глядя в окно на проплывающий мимо городской парк. — Ты права. Время никого не щадит. Но оно еще и отлично срывает маски. В какой-то момент косметика перестает помогать, и остается только то, что внутри.
— Это ты на что намекаешь? — Лена обернулась, её глаза сузились, превратившись в две холодные щелки.
— На то, что я вернулась домой. И я планирую здесь задержаться.
Машина резко притормозила у старого дома, где когда-то жила бабушка Натальи. Павел не вышел помочь с сумкой. Он лишь смотрел вперед, сжимая руль до белизны в костяшках.
— Пока, старушка! — крикнула Лена, когда Наташа вышла из машины. — Забегай как-нибудь, подберем тебе что-нибудь из моих старых вещей, а то смотреть больно!
Внедорожник рванул с места, обдав Наталью облаком выхлопных газов. Она проводила его взглядом, выпрямила спину и глубоко вдохнула. Она не была старой. Она была закаленной. И битва за этот город только начиналась.
Старая квартира бабушки встретила Наталью запахом нафталина, сушеной мяты и застывшего времени. На комоде под кружевной салфеткой всё так же стояла их общая фотография с Леной: две школьницы в одинаковых фартуках, смеющиеся и полные надежд. Наташа взяла рамку, провела пальцем по стеклу. На том снимке Лена прижималась к ней, словно ища защиты, а Наташа смотрела в объектив с той безграничной верой в добро, которую жизнь обычно вытравливает в первые же годы взросления. Решительным движением она перевернула фото лицом вниз. Прошлое должно оставаться в прошлом, пока оно не мешает строить будущее.
Всю ночь Наталья не могла уснуть. Она разбирала старые бумаги и вслушивалась в тишину города. Зареченск засыпал под стрекот цикад, не подозревая, что завтра его сонная, прогнившая структура получит мощный разряд дефибриллятора.
Следующее утро было таким же душным, но Наталье это было на руку. Жара делала людей вялыми и неосторожными. Она надела строгий темно-синий костюм, который купила в Петербурге — безупречный крой, ни одной лишней детали, образ, транслирующий холодную уверенность. Волосы она собрала в тугой низкий пучок. Никакого макияжа, кроме капли бесцветного бальзама для губ. В зеркале отражалась женщина, которую невозможно было задеть глупой шуткой о возрасте. Она выглядела как само правосудие — немолодое, но неоспоримое.
Здание городской администрации, где располагался отдел Павла, напоминало монументальный склеп советской эпохи. Тяжелые дубовые двери, ковровые дорожки, съедающие звуки шагов, и сонные охранники.
— Мне к Павлу Сергеевичу Романову. Назначено на десять, — произнесла Наталья, протягивая удостоверение.
Секретарша Павла, молоденькая девушка с неестественно длинными ресницами и вызывающим маникюром, окинула Наталью высокомерным взглядом. В этом городе, казалось, все женщины копировали стиль Лены — агрессивный глянец поверх пустоты.
— Павел Сергеевич занят. У него совещание по тендерам. Подождите в коридоре, женщина. Вас вызовут.
— Передайте ему, что пришел представитель фонда «Авиценна», — Наталья даже не замедлила шаг, направляясь к массивной двери. — И я не буду ждать в коридоре. Время — это единственный ресурс, который ваш босс уже исчерпал.
Через тридцать секунд Наталья уже входила в просторный кабинет. Павел сидел за массивным столом, окруженный папками. Увидев Наталью, он поперхнулся кофе и вскочил, едва не опрокинув стул. Его лицо за долю секунды сменило три оттенка: от землисто-серого до пунцового.
— Наташа? Что ты здесь... Какой фонд? Почему ты не на приеме в поликлинике?
— Присаживайся, Павел Сергеевич, — Наталья прошла к столу и положила перед ним папку с золотым тиснением. — Вчера я была твоей «постаревшей подругой», объектом для насмешек твоей жены, а сегодня я — твой единственный шанс не оказаться под следствием.
Павел судорожно ослабил галстук. Его самоуверенность, которую он демонстрировал в машине, осыпалась, как дешевая штукатурка.
— О чем ты говоришь? Ты врач, ты должна быть в больнице... Мы вчера просто пошутили, Ленка перегнула, конечно, но ты же знаешь её характер...
— Я врач, Паша, который умеет читать финансовые отчеты не хуже, чем кардиограммы. Мой фонд выкупил контрольный пакет акций и все долговые обязательства по строительству медицинского центра «Заречье». Вчера вечером я просмотрела сметы, которые ты подписывал последние три года.
Наталья наклонилась вперед, опершись ладонями о полированное дерево стола.
— Закупать китайские аппараты ИВЛ через фирму-прокладку по цене немецких — это не просто ошибка. Это статья. А использование бетона низшей марки для фундамента детского корпуса — это уже преднамеренное убийство. Ты ведь понимаешь, что здание могло сложиться через пару лет?
Павел закрыл лицо руками. Его пальцы дрожали.
— Ты не понимаешь... здесь свои правила. Мэр, инвесторы... я всего лишь исполнитель. Мне сказали — я подписал. Ленка хотела дом, хотела жизнь как в кино... Я запутался, Наташ.
— Теперь правила устанавливаю я. Фонд назначен управляющим партнером. Мы возобновляем строительство завтра. И мне нужен полный доступ к архивам закупок за твой период. Либо ты отдаешь их мне, либо их заберет следственный комитет.
В этот момент дверь кабинета распахнулась без стука. На пороге стояла Лена. Она была в ярко-желтом костюме, еще более ослепительная и шумная, чем вчера. В руках она держала пакет из дорогого бутика, из которого победно торчала вешалка.
— Пашуля, я тут мимо проезжала, купила тебе такой пиджак, мэр лопнет от зависти! — она осеклась, увидев Наталью. Её лицо моментально исказилось в гримасе брезгливого удивления. — Опять ты? Наташ, ты что, преследуешь моего мужа? Я же сказала — заходи в гости, если вещей не хватает, но не надо обивать пороги его кабинета. У него серьезные дела, а не благотворительный фонд для убогих.
Наташа медленно обернулась. Она чувствовала, как внутри пульсирует холодная, расчетливая сила. Больше не было той обиды, которая жгла её вчера на перроне. Было лишь профессиональное любопытство хирурга, вскрывающего нарыв.
— Лена, как удачно, что ты зашла, — спокойно произнесла Наталья. — Я как раз объясняла твоему мужу, что «роскошная жизнь», о которой ты так хвасталась вчера, была оплачена из бюджета недостроенного онкоцентра. Те деньги, которые ты потратила на свои губы и эту сумочку, — это курсы химиотерапии для десяти детей, которые их так и не получили. Бриллианты на твоих руках пахнут лекарствами, которых нет в городских аптеках.
Лена застыла, её рот смешно приоткрылся. Она перевела взгляд на бледного, вжавшегося в кресло Павла.
— Паш, что она несет? Выставь её вон! Какая химия? Какие дети? Она просто завидует! Она вчера на вокзале чуть не расплакалась, глядя на мою машину!
— Лена, замолчи! Пожалуйста, просто замолчи! — вдруг рявкнул Павел. Он смотрел на Наталью с каким-то болезненным восхищением. В этой «постаревшей», строгой женщине он вдруг увидел ту силу, которую сам давно потерял, продал за комфорт и спокойствие.
— Я не закончила, — продолжала Наталья, делая шаг к Лене. — Ты вчера очень сокрушалась о моей внешности. Говорила, что я постарела. Знаешь, в медицине есть понятие «некроз». Когда ткань выглядит живой, но внутри она уже мертва. Это про тебя, Лена. Твоя кожа натянута швейцарскими препаратами, но глаза... в них пустота. А я... мои морщины — это спасенные люди. Моя усталость — это честная работа.
— Ты мне угрожаешь? — прошипела Лена, переходя в контратаку. Она швырнула пакет на диван. — Да кто ты такая? Нищенка из провинциальной больницы! Мой брат — главврач поликлиники, мой муж — правая рука мэра! Мы тебя сотрем в порошок за один день!
— Твой брат, Степан, уже получил уведомление об отстранении на время проверки, — ледяным тоном ответила Наташа. — Я — новый генеральный директор медицинского кластера Зареченска. У меня есть мандат от министерства и карт-бланш от инвесторов. И я начинаю полную зачистку.
Павел сдавленно застонал. Лена попятилась, глядя на Наталью так, словно та внезапно превратилась в огромного хищника.
— Павел, — Наталья снова повернулась к мужчине. — У тебя есть сорок восемь часов, чтобы подготовить все документы по субподрядам. Если хотя бы один лист пропадет — я передаю папку в прокуратуру. Это не месть за то, что ты бросил меня пятнадцать лет назад. Поверь, сейчас я даже благодарна за это. Это просто дезинфекция. Городу нужно дышать.
Наташа направилась к выходу. У самой двери она остановилась и посмотрела на Лену, которая стояла, вцепившись в свою дорогую сумку, словно в спасательный круг.
— Кстати, Лена. Насчет твоих слов о «старых вещах». Завтра к вам придут описывать имущество, купленное на откаты. Так что сохрани чеки на свои платья. Возможно, это единственное, что тебе позволят оставить.
Наталья вышла из кабинета, чувствуя, как в коридоре становится легче дышать. Она слышала, как за дверью начался истеричный крик Лены — высокий, переходящий в ультразвук — и глухие, бессильные оправдания Павла.
Выйдя на крыльцо администрации, Наталья подставила лицо жаркому солнцу. Ей предстояло много работы. Нужно было находить честных врачей, которые еще не уехали из города, выбивать поставки оборудования и лично контролировать каждую плитку в новом центре.
Она знала, что Лена не сдастся. Такие женщины, как она, когда их лишают кормушки, превращаются в опасных фурий. Они пойдут на всё: на клевету, на подкуп, на физические угрозы. Но Наталья больше не была той девочкой с перрона, чье сердце можно было разбить одним письмом. Она была хирургом. А хирург не боится крови, когда знает, что идет на операцию ради спасения жизни.
Вечером, сидя в тишине бабушкиной квартиры, Наталья смотрела на экран телефона. Сообщение от Павла: «Наташа, давай встретимся в нашем старом месте у реки. Без Лены. Я всё расскажу. Прости меня, если сможешь. Мне страшно за нас».
Наталья усмехнулась. Старое место у реки. Там, где он клялся ей в вечной любви под старой ивой. Как банально. Как предсказуемо.
Она знала, что за этим «страхом» стоит желание договориться, подкупить её или просто разжалобить. Но она также понимала, что Павел — ключ к сейфу с компроматом на мэра.
— Ну что ж, Паша, — прошептала она, удаляя сообщение. — Ива давно засохла. А я пришла не мириться. Я пришла лечить.
Она открыла ноутбук и начала печатать первый приказ. Завтра город узнает, что «старушка» с вокзала привезла с собой не только чемодан с вещами, но и приговор для всей местной элиты.
Старое место у реки — заброшенная лодочная станция на окраине Зареченска — за пятнадцать лет превратилось в памятник несбывшимся мечтам. Ива, под которой они когда-то прятались от дождя, действительно засохла, выставив в серое вечернее небо скрюченные ветви, похожие на костлявые руки. Наталья приехала на такси, предусмотрительно попросив водителя подождать за поворотом. Она знала, что идет не на свидание, а на очную ставку с прошлым, которое пытается выторговать себе будущее.
Павел уже ждал её. Он стоял у самой кромки воды, глядя на темную, маслянистую гладь реки. Услышав шаги, он обернулся. В сумерках он выглядел еще более жалким: дорогой пиджак был небрежно перекинут через плечо, рубашка расстегнута на три пуговицы, а в глазах застыла лихорадочная смесь надежды и отчаяния.
— Ты пришла, — выдохнул он, делая шаг навстречу. — Я боялся, что ты не захочешь меня видеть после того... что наговорила Лена.
— Лена здесь ни при чем, Павел, — Наталья остановилась в трех метрах от него, сохраняя дистанцию. — Её слова — это лишь шум. Меня больше интересуют твои подписи на актах приемки. Зачем ты меня позвал?
Павел опустил голову.
— Я хотел вспомнить... вспомнить нас. Наташ, я ведь никогда не переставал о тебе думать. Все эти годы... Зареченск — это болото. Оно засасывает. Сначала ты соглашаешься на маленькую уступку, потом на вторую, а потом просыпаешься в доме, который тебе не принадлежит, рядом с женщиной, которую ты боишься. Лена... она очень властная. Её семья держит здесь всё. Если я пойду против них, меня уничтожат.
— Ты уже уничтожен, Паша, — горько сказала Наталья. — Ты уничтожил себя сам в тот момент, когда позволил воровать у тех, кто не может себя защитить. Ты говоришь про болото? Так вот, я пришла его осушить. У меня есть папка с доказательствами твоих махинаций. Но я знаю, что ты — лишь звено. Кто стоит за схемой с оборудованием? Мэр или кто-то выше?
Павел вскинул голову, его глаза расширились от ужаса.
— Ты не понимаешь, во что ввязываешься! Это не просто деньги, это система! Если ты начнешь копать, они тебя не просто уволят. Они... — он осекся, глядя куда-то за спину Натальи.
Из тени старого сарая медленно вышла фигура. Лена. В этот раз на ней не было яркого шелка. Спортивный костюм, кроссовки и тяжелый, немигающий взгляд. В руках она сжимала смартфон.
— Какая трогательная сцена, — прошипела она, подходя к мужу. — Подруги детства делят воспоминания. Или ты, Наташенька, решила, что раз ты теперь «большой босс», то можешь забрать и моего мужа в придачу к моим бриллиантам?
— Лена, иди в машину, — выдавил Павел, но его голос дрожал.
— Заткнись, ничтожество! — Лена сорвалась на крик. — Я знала, что ты приползешь к ней скулить. Ты думал, я не узнаю? Я заскринила все твои нежности в телефоне. А ты, — она повернулась к Наталье, и её лицо исказилось от ненависти, — ты думаешь, что победила? Приехала сюда такая правильная, такая святая? Да ты просто завистливая старая дева, которая решила отомстить за то, что пятнадцать лет назад я оказалась лучше тебя!
Наталья смотрела на неё с ледяным спокойствием. В этот момент она окончательно поняла: перед ней не подруга, не соперница, а глубоко больной, несчастный человек, чья душа полностью выгорела под слоем фальшивого золота.
— Ты ошибаешься, Лена, — тихо произнесла Наталья. — Я не мщу. Я лечу. Иногда, чтобы спасти организм, нужно ампутировать пораженную конечность. И твоя семья — это и есть та самая гангрена этого города.
— Ах ты... — Лена замахнулась, чтобы ударить Наталью по лицу, но Наталья перехватила её руку. Хватка хирурга была стальной.
— Не надо, — холодно бросила она. — Твои истерики больше не работают. Завтра утром в администрацию приедет комиссия из Москвы. С ними — спецназ. Все твои счета, Лена, все счета твоего брата и Павла заморожены. Я подала запрос час назад.
Лена замерла, её лицо стало бледным, как бумага. Она попыталась вырвать руку, но Наталья не отпускала.
— Ты блефуешь! У тебя нет таких полномочий! — провизжала Лена, но в её голосе уже слышался надлом.
— У фонда «Авиценна» — есть. И у министерства, которое устало получать жалобы из Зареченска — тоже. Вы долго пировали на костях этого города, но время расплаты пришло. Павел, — Наталья перевела взгляд на мужчину. — У тебя есть последний шанс. Чистосердечное признание и все документы. Возможно, это сохранит тебе несколько лет свободы.
Павел посмотрел на Наталью, потом на жену. В его глазах что-то щелкнуло. Он словно в один миг постарел еще на десять лет, но в то же время его плечи расправились.
— Я всё отдам, — глухо сказал он. — У меня есть копия архива. В гараже, в тайнике. Я знал, что этот день настанет. Прости меня, Лена. Я больше не могу так жить.
— Предатель! — взвыла Лена. — Я тебя уничтожу! Я всё сожгу!
Она бросилась к машине, но из темноты вышли двое мужчин в штатском — охрана фонда, которую Наталья попросила подстраховать её.
— Елена Ивановна Романова? — спокойно спросил один из них. — Пройдемте для беседы. К вам есть вопросы у налоговой полиции.
Прошло три месяца.
Зареченск преобразился. Строительство медицинского центра шло стахановскими темпами — теперь, когда деньги перестали утекать в карманы чиновников, материалов и рабочих рук хватало с избытком. Наталья работала по шестнадцать часов в сутки. Она сама подбирала персонал, лично собеседовала каждого врача, отсеивая взяточников и лентяев.
Павел находился под домашним арестом. Его сотрудничество со следствием помогло вскрыть целую сеть коррупции, в которую был вовлечен даже мэр города. Суд должен был состояться через месяц, и, скорее всего, срок будет условным — его показания стали ключевыми.
Лена... Лена исчезла. После того как её имущество было описано, а брат попал в СИЗО, она уехала к каким-то дальним родственникам в другой регион. Говорили, что она пыталась устроиться в салон красоты, но её скандальный характер и там не дал ей прижиться. Без денег и связей «Елена Прекрасная» оказалась просто озлобленной женщиной средних лет.
Наталья стояла на балконе своего нового кабинета в открывшемся диагностическом корпусе. На ней был белый халат, ослепительно сияющий на солнце. Она смотрела вниз, где по дорожкам парка гуляли пациенты. Среди них она увидела молодую женщину с ребенком — тем самым ребенком, чье лечение когда-то было под угрозой из-за воровства Павла. Теперь мальчик шел сам, крепко держа маму за руку.
В дверь постучали.
— Наталья Владимировна, к вам посетитель. Говорит, что по личному вопросу, — секретарь, вежливая и профессиональная женщина, заглянула в кабинет.
— Кто это?
— Он не представился. Сказал только, что принес «рецепт омоложения».
Наталья улыбнулась. В приемную вошел мужчина. Это был не Павел. Это был Андрей — её коллега из Петербурга, талантливый кардиохирург, который приехал в Зареченск по её приглашению. В его руках был букет простых полевых ромашек — таких же, какие она любила в детстве.
— Ты выглядишь потрясающе, Наташ, — сказал он, подходя ближе. — Город тебе к лицу.
Наталья подошла к зеркалу, висевшему на стене. Она посмотрела на свое отражение. Морщинки никуда не делись, но взгляд... Взгляд больше не был усталым. В нем была жизнь, сила и покой женщины, которая нашла свое место.
— Знаешь, Андрей, — произнесла она, принимая цветы. — Одна моя старая знакомая сказала, что я сильно постарела. И она была права. Я постарела достаточно для того, чтобы перестать бояться, перестать зависеть от чужого мнения и научиться побеждать.
Она поставила цветы в вазу и обернулась к окну. Зареченск цвел. Впереди был длинный рабочий день, сложнейшая операция и новая жизнь, в которой больше не было места лжи.
Наташа больше не была «старушкой с вокзала». Она была сердцем этого города. И это сердце теперь билось ровно и сильно.
