Пакет порвался неожиданно, в самый неподходящий момент. Не просто порвался, а лопнул по шву, и все, что Маргарита тащила из «Магнита», обрушилось на бетонные ступеньки подъезда. Яйца разбились в мерзкую, желто-белую лужу, усеянную осколками скорлупы, пакет молока, дешёвого, пастеризованного, брызнул во все стороны, обдав её поношенные кеды. Гречка рассыпалась, яблоко покатилось вниз, к двери квартиры, откуда вечно несло жареной рыбой.
Маргарита застыла, сжимая в руке только одну ручку от пакета, и тихо выругалась. Но даже мат не помог. Было так тошно, а в голове только одна мысль, как заевшая пластинка: «Ушла. Ушла. Ушла насовсем».
Вера. Её дочь Вера одиннадцати лет ушла. Не сбежала ночью, не удрала с цыганами — нет, всё было цивилизованно, подло и по взрослому. Потихоньку, за полгода, вывезла из их съёмной двушки в «сталинке» все свои пожитки к бабушке Тамаре Петровне. Сначала старый ноутбук («Мама, у бабушки интернет лучше, я проект там делать буду!»), потом коробку с книгами («Бабушка говорит, у неё полки пустые, жалко смотреть»), потом свою коллекцию дурацких пони, потом любимое постельное бельё с единорогами.
Маргарита видела, но делала вид, что не понимает. Как слепая, она думала, что возраст, капризы, дочка хочет личного пространства. Ага, щас. Личное пространство Веры оказалось побегом в бабушкину трешку.
А здесь... Здесь пахло затхлостью, потому что окна из-за вечного сквозняка открывали редко. Горячим молоком с манной крупой, которое младшая вечно выплёвывала. Потом Антона, её второго мужа, дальнобойщика, который возвращался из рейсов с запахом солярки, пота и дорожной пыли. Здесь вечное раздражение. Раздражение на шумных соседей сверху, на скудную зарплату, на нескончаемый быт.
Рита села на ступеньку, не глядя на липкую жижу под ногами. Прижала лоб к холодным перилам. Вчера Вера пришла за последними вещами. Пока мама билась с Машкой, которая устраивала истерику, Верочка просто зашла в детскую комнату, вытащила из-под кровати спортивную сумку, набитую оставшимися джинсами, футболками и вышла. На кухне она остановилась.
— Всё, мам. Я всё забрала.
— Что всё? — Маргарита отвлеклась от орущей младшей дочки в стульчике для кормления.
— Всё своё. Ключи на столе. Я буду жить у бабушки.
Бабушка Тамара Петровна, бывшая свекровь Риты. Мать её первого мужа, Кости, который нашёл себя в бочке с пивом и женщине помоложе, когда Вере было три. Тамара Петровна ненавидела Маргариту тихо и изысканно. Считала, что та «не уберегла» её сына, испортила золотого мальчика, хотя это Костя, не платя алименты, свалил в другой город. Ненависть свекрови расцвела махровым цветом, когда родилась Машка от второго мужа Риты. Свекровь считала, что теперь Веру будут обижать, она ненужная падчерица. Она не устава настраивать девочку против отчима и матери.
И вот она своего добилась. У Веры теперь не одна на двоих с сестрой небольшая детская, а огромная комната. Бывшая комната Кости, вычищенная, вылизанная, перекрашенная в цвет «пыльной розы» — Вера сама выбирала. Новый письменный стол из массива, бабушкин старый, отреставрированный. Книжные полки до потолка, свой телевизор, ноутбук с безлимитным интернетом. Никаких «отойди от экрана, глаза сломаешь». Никаких «сначала уроки, потом ютуб». Никаких обязанностей. Съела — тарелку можно оставить в раковине, бабушка сама с любовью помоет. Разбросала одежду — Тамара Петровна всё погладит и разложит по полочкам. Уроки? «Верунь, детка, не перенапрягайся, главное — здоровье. Я тебе в школу записку напишу, что голова болела».
А здесь...
Маргарита вздохнула и поднялась. Нужно было идти за тряпкой, чтобы убрать эту лужу, а потом снова идти в магазин. Денег до получки — кот наплакал. Антон в рейсе, позвонит только завтра. Она вытащила телефон, чтобы написать Вере. Написала: «Вер, поговорить надо». Через пять минут пришёл ответ, сухой, как осенний лист: «Говорили уже. Я всё сказала. Мне тут хорошо».
«Хорошо». Это слово жгло, как кислотой.
***
Первая попытка вернуть дочь была, конечно, дурацкой, на эмоциях. Через два дня после ее ухода Маргарита, оставив Машку с соседкой, примчалась к Тамаре Петровне. Открыла сама Вера. В ярко-розовых уютных носочках, в мягкой домашней кофте. От неё пахло какао.
— Мам?
— Вера, мы идём домой. Хватит дурить. Собирай вещи.
— Я дома.
Из гостиной, не торопясь, вышла Тамара Петровна. В бархатном халате, с чашкой в руках.
— Рита, здравствуй. Что за тон? Вера же сказала тебе, что она дома.
— Это не её дом! — голос Маргариты сорвался, стал визгливым. — Её дом рядом со мной! Вы что тут устроили? Она ничего делать не будет, избалуете совсем!
— А ты что делала? — спокойно, с ядовитой сладостью спросила бывшая свекровь. — Сделала из Веры няньку для своей дочки! Сиди, с Машей играй, пока мама отдыхает? Убирай за всеми? А Верочка еще ребёнок. Ей учиться надо, развиваться. А не полы мыть, пока ты с новым мужем на диване валяешься.
— Вы... Вы совсем охренели! — Маргарита шагнула вперёд, но Вера инстинктивно отпрянула к бабушке. Этот жест был больнее пощечины.
— Мама, уйди, пожалуйста. Ты кричишь.
— Я не кричу! Я требую, чтобы ты пошла домой! Я твоя мать, блин!
Тамара Петровна поставила чашку на трюмо с таким звонким стуком, что Маргарита вздрогнула.
— Мать? Мать должна о ребенке заботиться, а от тебя одни обязанности да упрёки. Вере тут спокойно. И если ты, дорогая, сейчас не успокоишься и не уйдёшь, я позвоню в опеку и расскажу, как ты на ребёнке зло срываешь. У меня есть справка от школьного психолога. Верочка жаловалась, что дома ей тяжело, что она лишняя. Так что давай-ка, Рита, без сцен. А то вообще никогда ее не увидишь.
Маргарита отступила. Не от источающих яд слов свекрови, а от взгляда дочери. В её серых, папиных глазах не было ни злости, ни обиды. Было безразличие и желание, чтобы эта сцена поскорее закончилась.
— Вера, ради Бога...
— До свидания, мама.
Дверь закрылась перед её носом.
***
Попытка номер два была через Антона. Муж вернулся из рейса, выслушал сбивчивый, истеричный рассказ и нахмурился.
— Ну, блин, Рит. Надо было жёстче. Не пускала бы её туда, или сразу забирала. Разбаловала девочку старуха, а нам теперь расхлёбывать.
— Она грозится опекой и лишением родительских прав.
— Да ну, брешет бабка. Она нас, что ли, лишать будет? — Но в его глазах мелькнула неуверенность. Он был простым работягой, для которого слова «суд», «опека», «лишение прав» были из другого мира.
Они поехали за Верой вместе, полной семьёй. Антон, большой, в засаленной куртке, выглядел грозно.
— Тамара Петровна, Вера, давайте без глупостей. Дочь идёт с нами. Она ребёнок и сама не понимает, что делает.
Вера сидела на диване, прижав к себе подушку. Тамара Петровна встала между ними и девочкой, как тигрица.
— Антон, здравствуй. А ты с какого бока? Ты ей кто? Отчим. Законный представитель — мать. А мать, как видишь, психически неустойчива. Я уже заявление психологу написала и участковому. Что вы ребёнка мучаете, моральное насилие применяете. Хотите, чтобы Вера на суде рассказала, как вы на неё орали за двойку по математике? Или как Антон говорил, что она деньги на ветер переводит, когда она на кружок по рисованию попросилась?
Антон покраснел.
— Я никогда...
— Говорил, — выкрикнула с дивана Вера, не глядя на отчима. — Сказал: «Рисуй дома, если охота. Зачем платить, если толку ноль?»
— Я имел в виду...
— Толку, да, ноль, — перебила Тамара Петровна. — Зато у меня деньги на внучку есть и я плачу за этот кружок и за хорошего репетитора по английскому, которого вы наотрез отказались нанимать. Так что, до свидания. И если придёте снова с угрозами, следующая наша встреча будет в кабинете у инспектора по делам несовершеннолетних. У меня там знакомая работает, очень неравнодушная к судьбам детей женщина.
Их выставили. Вернее, они ушли сами, обалдевшие от такого юридически обоснованного отпора.
***
Тогда Рита, уже отчаявшись, пошла в школу. Классная руководительница, Валентина Ильинична, женщина в возрасте, выслушала её в пустом классе после уроков.
— Маргарита Сергеевна, я вам, как матери, скажу. С Верой я беседовала долго. Она не хочет возвращаться. Говорит... — учительница вздохнула, — говорит, что у вас она чувствует себя прислугой. И что вы её не любите, потому что вся любовь уходит на младшую сестру.
— Это чушь! Я её люблю! Я для неё всё...
— Всё что? — мягко спросила Валентина Ильинична. — Работаете на двух работах? Устаёте? Кричите? Это ребёнок видит. А видит ли он любовь? Обнимаете вы её? Говорите ласковые слова? Или только «убери, помой, присмотри»?
— У меня нет времени на сюсюканья!
— У бабушки, выходит, есть. У бабушки есть время и на сюсюканья, и на помощь с уроками, и на разговоры по душам. Вера прямо говорит: «У бабушки мне интересно. Она со мной как с человеком. А мама — как с прислугой».
Маргарита стиснула зубы.
— И что, по-вашему, я должна спокойно смотреть, как она там деградирует? Избалуется, потом как жить будет?
— Не знаю, — честно сказала учительница. — Но силой вы ничего не решите. Только потеряете её окончательно. Оставьте ее в покое, возможно, она одумается.
— А если не одумается?
Валентина Ильинична только развела руками. Ответа не было.
***
Прошло три месяца. Три месяца редких, дежурных смс от дочки: «Забрала справку из поликлиники», «На родительское собрание не приходи, бабушка пойдет».
Рита следила за страницей Веры в соцсетях. Новые фото. Вера в кафе с бабушкой, Вера за мольбертом (оказывается, Тамара Петровна отвела её в настоящую художественную студию). Вера с новой собакой, щенком какой-то дорогой породы. Подписи: «Лучшая бабуля на свете», «Наконец-то я счастлива».
Каждая фотография была ударом ножа, каждая подпись — насмешкой.
А дома... Дома было сложно. Машка, будто скучая по сестре, стала капризничать ещё больше. Антон, после провальной попытки «силового» решения, предпочитал тему не трогать. А когда Рита начинала, злорадствовал:
— А я что говорил? Надо было сразу жёстко. Не по-хорошему, а по-плохому. А ты: «Нельзя, психику травмируем». Вот она тебе теперь и показывает, где её психика.
— Это теперь и твоя дочь! Ты должен...
— Моя дочь Маша. А Верка... Она же на меня, как на чужого смотрит. Ну её в болото, раз она с бабкой хочет жить.
Однажды, в особенно паршивый день, когда Маша разбила любимую кружку Маргариты, а из управления ЖКХ прислали очередную квитанцию с увеличенным тарифом, она не выдержала. Набрала номер Тамары Петровны. Та взяла трубку не сразу.
— Алло?
— Дайте поговорить с Верой.
— Она занимается.
— Сейчас же дайте ей трубку! Я мать!
— Мать, которая три месяца не интересовалась здоровьем дочери? У неё ангина была, температура под сорок. Где ты была?
Маргариту перекосило. Она не знала.
— Почему... Почему мне не сказали?
— А зачем? Чем ты могла помочь? Мы справились сами. Врача платного вызывали. Всё уже позади.
— Дай. Пожалуйста.
В эфире послышались шорохи, потом тихий голос:
— Мама.
— Вер... Почему не сказала, что болела? Я бы...
— Бабушка сказала, что ты слишком занята с Машкой. Так лучше.
«Так лучше». Их новый девиз.
— Послушай... Я... Я скучаю ужасно. Кровать твоя пустая. Я...
— Продайте мою кровать, — холодно сказала Вера. — Места больше будет для Машкиных игрушек.
— Вера! Да как ты можешь?! Да я же...
— Мама, мне надо идти к репетитору. Бабушка платит за час дорого, нельзя опаздывать.
— А деньги... Деньги у бабушки откуда? — вдруг зло вырвалось у Маргариты. — Пенсия у неё маленькая, пап твой не помогает! Она что, в долги лезет, чтобы от семьи тебя отвернуть?
Молчание. Потом в трубке раздался тихий, свистящий от ярости голос свекрови:
— А тебе какое собачье дело, откуда у меня деньги? Мои деньги — моё дело. Получаю проценты со вклада. Хватит на Веру и на меня. Ты лучше за своей новой семьёй следи, и нам больше не звони. А то я и правда заявление напишу об истязаниях ребенка. И ведь поверят, душечка. Все вокруг уже знают, какая ты «заботливая» мамаша.
Щелчок. Гудки.
***
Рита сидела на кухне, в темноте, и смотрела на фотографию в телефоне. Вере пять лет, они в парке. Верочка смеётся, у неё мороженое по всему лицу. Маргарита обнимает её, прижавшись щекой к её волосам. Она тоже смеётся. Это было еще до Костиного ухода, до Антона, до Маши. До усталости, злости и вечного чувства вины.
И тут её осенило. Не озарение, нет. Горькое, унизительное прозрение. Она не борется за дочь, она борется со свекровью. Она хочет победить Тамару Петровну, доказать, что та неправа. А Вера... Вера для неё в этой войне стала просто призом, трофеем, который нельзя отдавать врагу. Она не думала, что нужно Верочке. Она думала, что должно быть правильно. Правильно, чтобы дочь была с матерью, чтобы помогала по дому, чтобы не баловалась. А что правильно для одиннадцатилетней девочки, которая пережила развод, появление отчима и сестры, и которая просто хочет, чтобы её любили не за что-то, а просто так? Она нашла это «просто так» там, а мама предлагала лишь «за что-то».
Сила не помогла, угрозы не помогли, школа не помогла. Ласка... А была ли она, эта ласка, искренней? Или это была тоже тактика, очередная попытка выманить ребёнка из вражеского стана?
Она поняла, что вернуть всё, как было, не получится. Нельзя заставить человека любить тебя силой или манипуляциями. Особенно ребёнка. Особенно такого упрямого и ранимого, как её Вера.
Значит, нужно что-то менять. Но что? Сдаться? Признать поражение? Пусть живёт у бабушки, а она будет изредка звонить, как чужая тётка? Мысль была невыносимой.
А может... Может, не сдаваться, а отступить. Перегруппироваться. Не требовать «вернись», а попробовать стать... другим человеком. Не матерью-надсмотрщиком, а просто мамой. Которая интересуется не оценками, а её картинами. Которая не кричит из-за разбитой кружки. Которая находит время не только для Машкиного горшка, но и для разговора по душам.
Но для этого нужны силы, а сил не было. Их высасывала эта съёмная квартира, эта бедность, эта вечная гонка. Их высасывала Маша, которая была не виновата, что родилась. Их высасывала злость на Антона, на свекровь, на весь мир.
Ррита положила телефон на стол. Встала. Подошла к окну. Во дворе горел одинокий фонарь, и под ним кружились мотыльки, бьющиеся о мутное стекло. Как она. Бьётся о невидимую стену, которую построила сама. Стена из усталости, раздражения, неправильных слов и неверных решений.
Она не знала, как её сломать. Но теперь хотя бы понимала, что стена есть. И что ключ от двери в этой стене не у Тамары Петровны, не у Веры, а у неё самой. Где этот ключ было большой загадкой. Но первым шагом, наверное, было перестать требовать.
Она вздохнула, пошла в ванную, умыла лицо ледяной водой. Потом зашла в комнату, где спала Маша. Девочка всхлипывала во сне. Маргарита села на край кровати, осторожно погладила её по волосам. Девочка успокоилась.
«С одной справиться не могу», — с горькой иронией подумала Рита.
Завтра нужно будет идти на работу, потом в магазин, потом готовить, убирать, стирать. Бесконечный круг. Но, может быть, завтра она не просто напишет Вере «привет», а скинет смешной мем про художников. Без просьб, без требований. Маленький шажок.