Меня зовут Алексей. Кручу баранку уже двадцать лет, и всегда считал, что нервы у меня просто стальные. Я не верю в чёрных кошек, не плюю через плечо и смеюсь над байками про странных попутчиков. Но то, что случилось со мной прошлой осенью, заставило меня усомниться не только в моих убеждениях, но и в том, где проходит граница между этим миром и тем, куда мы все рано или поздно отправимся.
Я гнал как ненормальный. Боялся не успеть. Не успеть попрощаться с мамой. Позвонила сестра — у мамы случился приступ, она при смерти и вряд ли протянет больше пары дней, так сказали врачи. А я… я был в рейсе. В долбанном, длинном рейсе на Владивосток. За две тысячи километров от дома. Я оставил полуприцеп на платной стоянке, наплевав на неустойки, на крики логиста по телефону, на всё, и развернул тягач. Я давил на газ и молился, чтобы мой старенький «Вольво» не подвёл. Я должен был успеть. Успеть проститься с мамой.
До родного посёлка оставалось километров двести, когда федеральную трассу намертво заперла авария. Бензовоз и легковушка. Пробка растянулась на километры. Стоять и ждать, пока освободят трассу, — значит опоздать. Повернуть назад — опоздать наверняка, объезд займёт не меньше суток. Совесть грызла меня изнутри, выедая душу по кусочкам: «Редко звонил. Ещё реже приезжал. Откупался деньгами. Думал, она вечная, всё ещё успеется».
Взгляд зацепился за что-то справа, какой-то просвет в сплошняке леса. Выскочил из кабины, сбегал глянуть, оценить. И точно, там обнаружилась разбитая грунтовка. На карте её не было, но тут я вспомнил про старую лесовозную дорогу. Это, должно быть, она и есть. И выходит она другим концом как раз недалеко от маминой деревни. Если прорвусь, ещё и сэкономлю время.
Аккуратно съехал с трассы. Тут же лес обступил меня стеной. Осенняя ночь была чёрной, как мазут. В свете фар мелькали голые, мокрые ветки, похожие на костлявые пальцы, тянущиеся к лобовому стеклу. Вспомнилось, как в детстве мама пугала меня этим лесом, говорила, что тут «леший водит». Сейчас мне точно было плевать на леших, даже если их там был целый взвод.
Ехал час примерно, трясло немилосердно. Я матерился, оглаживал руль, молил машину не развалиться. И вдруг тряска прекратилась. Колёса зашуршали ровно, мягко, словно я выехал на свежеуложенный асфальт.
Странно. Неужели так быстро доехал? Я сбавил скорость. Свет фар выхватывал ухоженную обочину: аккуратно скошенная трава, нет сухостоя.
Деревья расступились, как по команде, впереди замаячили огоньки. Сердце подпрыгнуло к горлу. Я вгляделся в темноту. Знакомые, родные очертания крыш, палисадников. Я узнал покосившийся забор соседей, старую водокачку. Не может быть! Я проехал по лесу всего ничего, а уже оказался в своей деревне? Но глаза ведь не врут!
Вскоре я свернул на нашу улицу. Асфальт сменился плотно утрамбованной землёй, но машина шла так же мягко, будто плыла. А вот и наш дом. Окна горят тёплым жёлтым светом, дым из трубы столбом поднимается в беззвёздное небо. И калитка распахнута.
На крыльце стоит сестра. В лёгком домашнем халате, несмотря на октябрьский холод, она улыбается и машет мне рукой.
— Лёшка! — донеслось до меня. — Успел! Приехал!
Слёзы навернулись на глаза. Успел. Жива. И сестра здесь, встречает.
— Я сейчас! — крикнул я, глуша мотор.
Вывалился из кабины, забыв закрыть дверь, забыв про куртку. Холод почему-то не чувствовался. А ещё было очень тихо: никаких обычных деревенских звуков, ни лая собак, ни шума ветра. Только этот тёплый свет из окон и сестра на крыльце.
Я сделал шаг, другой. Чувство вины, которое грызло меня всю дорогу, начало отступать, растворяясь в сладкой, липкой эйфории. «Мама ждёт, — пронеслось в голове. — Я успел. Всё хорошо».
— Иди скорее, братик, — сестра протянула руки. Жест показался наигранным, как и улыбка — какая-то слишком широкая.
Я шагнул в калитку. И тут что-то царапнуло сознание. Запах. Пахло совсем не деревней. Пахло стоячей водой, прелой листвой и сырой землёй. Тяжёлый, могильный дух.
— Наташ? — я замедлил шаг. — А что так тихо?
Она не ответила. Только головой мотнула.
— Мама заждалась, — прошелестела она.
Я машинально сделал ещё пару шагов, и теперь ясно видел: это не Наташа. Чёрные провалы глазниц, серая кожа. А халат — и не халат вовсе, а свисающие лохмотья мха и лишайника.
Я дёрнулся было назад, но ноги словно вросли в землю. Из-под крыльца, из тёмных углов двора потянулись тени. Они сгущались, приобретая очертания скрюченных фигур.
Тварь, притворявшаяся сестрой, шагнула с крыльца.
— Ты так виноват, Лёша, — прошипела она, и лицо её поплыло, превращаясь в нарост на замшелой коряге. — Бросил её. Забыл. Она тебя не простит, не дождётся. Теперь ты наш.
Ужас, холодный и липкий, сковал меня. Я понимал, что это конец. Та самая нечисть, которой пугала мама в детстве, заманила меня, сыграла на чувстве вины. Теперь было ясно видно, что стены «дома» — всего лишь бурелом, а свет в окнах — гнилушки, мерцающие во тьме. Костлявая лапа, похожая на корявую ветку, потянулась к моему лицу.
И в этот момент вязкую тишину разорвал звук. Из открытой кабины «Вольво» полилась мелодия. «Я же вроде выключил зажигание... Как магнитола могла включиться?» —мелькнула мысль. Но её стёр донесшийся до меня голос Анны Герман.
«Покроется небо пылинками звезд, и выгнутся ветки упруго…»
Песня, которую мама часто напевала, когда я был маленький. Её любимая. Чистый, хрустальный голос прорезал гнилую тишь леса, как луч прожектора разгоняет тьму.
«Тебя я услышу за тысячу вёрст…»
— Мама… — выдохнул я.
Нечисть дрогнула. Твари зашипели, закрываясь руками-ветками от звука, словно он их ранил.
— Заткнись! — визжали они.
Но песня звучала всё громче, заполняя собой пространство, вытесняя страх и морок.
«Мы — эхо, мы — эхо, мы долгое эхо друг друга…»
Это был её зов. Любовь, которая сильнее смерти и страха. Мама звала меня. Я почувствовал, как ноги освобождаются.
— Пошли вон! — заорал я, вкладывая в крик всю злость и всю надежду.
Я рванул назад. Мир вокруг рушился. «Дом» осыпался трухой, существа выли, тянули ко мне когти, пытаясь ухватить за куртку, за штанину. Что-то больно полоснуло по плечу.
Влетев в кабину, я захлопнул дверь перед самым носом огромного, мшистого нечто с горящими угольками глаз. Оно ударилось о стекло, оставив на нём полосу мерзкой слизи.
«И мне до тебя, где бы я ни была, дотронуться сердцем не трудно…» — пела Анна Герман, заглушая скрежет когтей по металлу.
Я врубил передачу и выжал педаль газа до упора. Тягач рванул с места, сминая кусты. Никакого асфальта и в помине не было — колёса месили грязь старой просеки, но машина рвалась вперёд, влекомая какой-то неведомой силой. Фары выхватывали мечущиеся тени, которые пытались преградить путь.
Я гнал машину, шепча слова песни как молитву. Лес выл, лес не хотел отпускать добычу, ветки-руки хлестали по кабине, но почему-то я был уверен: пока звучит эта мелодия, они меня не достанут.
Внезапно лес закончился. Просто оборвался, и тягач вылетел на твёрдое покрытие. Свет фар ударил в дорожный знак «Авдеевка».
Магнитола замолчала.
Меня трясло так, что зуб на зуб не попадал. Я посмотрел в зеркало заднего вида. Позади была лишь стена чёрного, непроглядного леса. И ни дороги, ни просеки — сплошной частокол деревьев.
До дома матери оставалась пара сотен метров.
Я остановился у ворот, когда небо на востоке начало сереть. Выскочил из машины, шатаясь. На крыльце никого не было. Свет в окнах не горел, дом был тёмным, притихшим. Сердце упало. Неужели опоздал? Неужели всё зря?
Дверь отворилась, когда я взбежал на ступени. На пороге стояла сестра, настоящая.
— Лёша? — ахнула она, прижимая руки к лицу. — Господи, откуда ты? Мы же думали…
— Мама? — только и смог выдавить я.
— Жива, — выдохнула сестра. — Ей хуже стало ночью, металась, звала тебя. А потом… минут двадцать назад вдруг успокоилась. Улыбнулась даже. Сказала: «Слышу, едет. Песню слышу». И уснула. Дышит ровно.
Я привалился к косяку, сползая на пол. А в ушах всё ещё звенело: «Мы — эхо, мы — эхо…»
Я успел. Мы услышали друг друга.