Благодатное считалось образцовым посёлком. Здесь даже петухи, казалось, кукарекали по нотам, а дачники из города дрались за сдаваемые местными на лето комнатушки, переплачивая втридорога. «Место силы», — говорили приезжие искатели душевного равновесия. «Экологический рай», — писали в областной газете. Здесь никто не ссорился всерьёз. Дети росли послушными и никогда не болели. Старики были сплошь долгожителями, а когда приходил срок, уходили спокойно — во сне, с улыбкой, словно просто переступали невидимый порог.
В этой идиллии Таисия была как соринка в глазу. Или как мозоль, который вроде и не болит, но и забыть о себе не даёт.
Жила она в старом домике с резными наличниками, краска на которых давно выцвела до цвета пасмурного неба. Таисия не была страшной, нет. Она была просто… унылой. На вид ей было не то сорок, не то семьдесят — по лицу не разобрать. Кожа серая, щёки впалые, без намёка на румянец, плечи опущены, будто на них лежал неподъёмный груз. Но главное — глаза. Вечно красные, припухшие, влажные.
— Ох, грехи наши тяжкие, — вздыхала она, встречая соседку у калитки. — Ох, беда-то какая кругом, Людочка, чувствуешь?
Пышущая здоровьем Людмила только отмахивалась:
— Да какая беда, Тась? Солнце светит, цветёт всё вокруг, радуются все. Чего ты опять нюни распустила?
Таисия в ответ лишь шмыгала носом и брела дальше, шаркая стоптанными ботами.
В деревне над ней посмеивались, но без злобы. Это была такая местная достопримечательность — потомственный нытик. Ещё мать её, Алевтина, вечно ходила с заплаканными глазами, а до неё — бабка, которую в деревне звали «Мокрой Матрёной».
— Есть поверье такое, — любил рассказывать за рюмочкой в чайной местный краевед-любитель, дядя Паша. — Мол, в каждом поколении рождается женщина, которая выплакивает горе всей деревни. Типа громоотвода, только для тоски. Мы радуемся — она плачет. Баланс, понимаешь!
Молодежь над этими байками откровенно смеялась:
— Ну ты загнул, дядь Паш! Скажешь тоже — «профессиональная плакальщица». Просто депрессивная наследственность. К психологу ей надо, а не баланс держать. Вся в мать свою.
Для таких слов были основания, конечно. Все знали историю Алевтины. Была она уже не так молода, лет сорока, может, когда приехал в деревню на лето художник, на этюды. Но как Алевтину увидал, так про природу окружающую и забыл. Говорил, что глаза у неё — как два озера печали, в которых вся русская душа утонула. Ну, вот и он в них утонул на пару месяцев. Потом уехал навсегда, а после Таисия родилась. И росла девчушка не в радости, а в вечном унынии, перенимая печальную эстафету от своей матери, как та когда-то от своей — Мокрой Матрёны. С той тоже, вроде, что-то подобное приключилось.
Конфликт случился на юбилее деревни. Администрация готовилась с размахом: приехали телевизионщики, надули огромную арку из шаров, пригласили кавер-группу. Благодатное должно было сиять ещё ярче, чем в обычные дни.
И вот, в самый разгар торжественной речи главы поселения, когда он говорил о «небывалом индексе счастья», из задних рядов раздался громкий, душераздирающий всхлип.
Все обернулись. Там стояла Таисия, прижимая к лицу вечный платочек. Слёзы катились по щекам градом.
— Ну сколько можно! — не выдержала жена главы. — Таисия, вы нам весь праздник портите! Люди веселятся, а вы тут, как на похоронах!
— Не могу я, — прорыдала Таисия, глядя на весёлую толпу с невыразимой жалостью. — Тяжело-то как… Столько смеха, столько радости… Не вынесу я столько за один раз…
— Вот именно! — подхватил кто-то из толпы. — Надоело! Всю жизнь это кислое лицо видим. Энергетический вампир какой-то!
Решение созрело быстро. Глава посёлка, человек прогрессивный, предложил Таисии сделку: администрация взамен её ветхого домика (земля-то золотая!) покупает уютную «однушку» в райцентре, где она сама захочет.
Таисия согласилась на удивление легко. Она только посмотрела на односельчан своими выцветшими, водянистыми глазами и тихо сказала:
— Может, и правда… Устала я. Сил моих больше нет ваши слёзы глотать, пока вы смеётесь.
— Какие наши слёзы, дурная? — хохотнул кто-то. — Мы счастливы!
— Ну-ну, — вздохнула она.
Провожали Таисию без сожаления. Когда грузовичок с её нехитрым скарбом скрылся из виду, в Благодатном, казалось, даже воздух стал прозрачнее. Исчезла эта вечная серая тень.
Первую неделю в деревне радовались. Никто не ныл, никто не вздыхал печально, глядя на чужое счастье.
А на вторую неделю началось.
Люди стали просыпаться уставшими, разбитыми. Копилось раздражение, а потом и ссоры начались. В тех самых идеальных семьях люди вдруг начали орать друг на друга по малейшему поводу.
У Людочки случилась истерика в магазине. И из-за чего? Хлеб, оказывается, был недостаточно мягким! Она рыдала, размазывая тушь, и никак не могла остановиться.
— Чего это я? — всхлипывала она потом, растерянно глядя на мужа. — Вроде ж всё хорошо… А на душе — будто кошки скребутся.
Даже дядю Пашу зацепило. Больше не рассказывал он байки, сидел хмурый в чайной и бубнил всё:
— Тоска. Тоска зелёная, хоть в петлю лезь. Откуда она взялась-то?
Деревню накрыло депрессией. Не было ни мора, ни пожаров, даже мистики не было. Просто из жизни ушли краски. Всё стало серым, бессмысленным и тяжёлым.
И тогда вспомнили байку про «громоотвод».
— А ведь она говорила, — прошептал дядя Паша, сидя за столиком в чайной с таким лицом, будто кого-то хоронили. — Она говорила, что за нас плачет.
— Брехня, — вяло огрызнулся глава. Но в глазах его плескалась паника: жена второй день не вставала с постели, уставившись в одну точку.
— А если не брехня? Не мистика? — вступила Людочка. — Если мы сами своё горе разучились переживать? Скидывали всё на неё, как мусор в яму. А теперь ямы нет. И мы в собственном... мусоре тонем.
Мистика, не мистика, а делегацию организовали быстро. Глава посёлка, дядя Паша и Людочка поехали в райцентр.
Дверь новой квартиры им открыла незнакомая женщина.
То есть, это была Таисия. Но какая! В лёгком голубом платьице, волосы аккуратно уложены. Скорбные морщинки вокруг глаз разгладились, и оказалось, что лицо у Таисии вполне миловидное.
В квартире пахло не валерьянкой, а свежей выпечкой и кофе. Работал телевизор — шла какая-то комедия.
— Таисия Ивановна? — опешил глава.
— О, земляки, — Таисия улыбнулась. Улыбка вышла немного непривычной, словно она заново училась пользоваться этими мышцами, но искренней. — Проходите. Кофе, чай будете? Только вот пирог с вишней испекла.
Сельчане сидели на кухне, давились вкуснейшим пирогом и не знали, с чего начать. Наконец Людочка, не выдержав, заревела:
— Тась, вернись! Сил нет! Плохо нам, Тася! Все переругались, жить тошно, свет не мил!
Таисия спокойно отхлебнула кофе.
— Понимаю, — кивнула она. — Чувствую иногда отголоски. Но теперь слабо, далеко. Как эхо.
— Мы тебе дом вернём! — горячился глава. — Новый построим! Денег дадим! Только вернись, поплачь за нас, Христа ради! Мы ж не знали, что это правда всё... Что род ваш такой... полезный.
Таисия поставила чашку на блюдце. Фарфор тихонько звякнул.
— Полезный... — задумчиво повторила она. — Как фильтр для воды. Забился — выбросили. Понадобился — ищут.
Она посмотрела на бывших соседей. Взгляд её был спокойным, без той вечной вселенской скорби, к которой те привыкли.
— Знаете, я ведь думала, что проклята, — сказала она тихо. — Мать так говорила, и бабушка. Что наш крест — чужую душевную гниль перерабатывать. Я ведь толком не жила никогда. Просыпалась утром, и мне уже хотелось умереть, потому что я чувствовала все ваши дурные мысли, весь негатив. Всё это во мне бурлило.
Она глубоко вдохнула — свободно, полной грудью.
— А здесь, в городе, люди чужие. Я к ним не привязана, корни не пустила. И канал закрылся. Оборвалась ниточка. Я впервые в жизни, слышите, впервые почувствовала вкус кофе. Посмеялась над комедией. Поняла, что дождь за окном — это просто вода, а не слёзы господни.
— Но мы же погибнем! — простонал дядя Паша.
— Не погибнете, — Таисия покачала головой. — Помучаетесь, покричите, поплачете. А потом привыкнете. Научитесь сами своё горе носить. Это нормально. Все так живут. Нельзя вечно счастливыми быть за чужой счет.
Она встала, давая понять, что разговор окончен.
— Езжайте. Пирог вам с собой заверну. А я в кино собираюсь.
Обратно сельчане ехали молча. Благодатное встретило их мелким, противным дождём. У магазина вяло ругались два мужика. Где-то выла собака.
Теперь это был самый обычный посёлок. Такой же, как тысячи других. Счастливой картинки больше не было. Пришло время жить настоящей жизнью — бывает, серой, бывает, трудной, но своей.