Я сижу в небольшом кафе с большими окнами, за которыми неспешно течёт городская жизнь. Напротив - Дэниел Левинсон. Перед нами чашки с ароматным чаем, тарелка с фруктами и несколько видов хлеба. Я давно хотела поговорить с ним о том, что незаметно сопровождает нас каждый день, - о еде. Не о диетах и калориях, а о том, как наше отношение к пище меняется вместе с нами, отражая внутренние переходы и кризисы.
- Профессор Левинсон, - начинаю я, - мне кажется, еда – это не просто топливо. Она словно дневник, в котором записаны наши переживания, этапы жизни, даже страхи. Вы изучали жизненные переходы - как они отражаются в том, что и как мы едим?
Левинсон задумчиво берёт яблоко, рассматривает его, потом кладёт обратно.
- Вы правы. Еда – это молчаливый свидетель наших трансформаций. На каждом этапе жизни мы не просто выбираем продукты - мы через них выражаем то, что происходит внутри.
- В юности, - продолжаю я, - я буквально бунтовала через еду. Уходила из‑под родительской опеки - и первым делом перестала есть «их» блюда. Готовила странные смеси, пробовала веганство, фастфуд, экстремальные диеты. Это было не про здоровье - про свободу.
- Именно так, - кивает Левинсон. - Это этап самоопределения. Вы не просто ели - Вы строили идентичность. Через пищу заявляли: «Я самостоятельный, я выбираю сам». Это нормально. Проблема возникает, если этот бунт становится хроническим - если человек так и не находит своего, устойчивого отношения к еде, а продолжает метаться между крайностями.
- Потом, - говорю я, - всё изменилось. Появились первые признаки старения: медленнее метаболизм, больше усталости. Я вдруг осознала, что не могу есть как раньше. Но было страшно: казалось, если откажусь от любимых блюд, потеряю часть себя.
Левинсон улыбается:
- Это типичный кризис середины жизни. Вы столкнулись не с едой - с неизбежностью перемен. И через питание пытались удержать прошлое: «Если я ем то же, что и в 25, значит, я ещё молода». Но в этом переходе есть и позитивная сторона: возможность осознанно пересмотреть привычки, не из страха, а из заботы о будущем.
Я вспоминаю, как начала готовить по‑новому: больше овощей, отказалась от сахара. Сначала - как наказание, потом - как открытие. Оказалось, что можно наслаждаться едой и при этом чувствовать лёгкость.
- Сейчас, - рассказываю я, - моя кухня - это поле битвы и любви одновременно. Дети хотят фастфуд, муж - мясо, я – мясо и овощи. Я готовлю для всех, но часто забываю поесть сама. Иногда ловлю себя на мысли: «Я кормилица, а не человек».
- Это тоже этап (в моей теории он называется средняя взрослость), - замечает Левинсон. - Вы не просто готовите - вы поддерживаете систему. Еда становится языком заботы, но важно не потерять себя в этой роли. Кризис здесь - в ощущении, что вы существуете ради чужих желудков. Выход - вернуть себе право на удовольствие: выбрать блюдо не для семьи, а для себя.
Я думаю о воскресных завтраках, которые стала устраивать только для себя: кофе, тост с авокадо, тишина. Это не эгоизм — это необходимость.
- А что дальше? - спрашиваю я. - Когда дети вырастут, а здоровье начнёт подводить?
- Тогда еда может стать мостом в прошлое, - отвечает Левинсон. - Запах бабушкиных пирогов, вкус детства - это не слабость, а способ сохранить идентичность. Но важно не застрять в ностальгии. Пожилые люди часто говорят: «Теперь я могу есть что хочу» - и это не каприз, а обретённая свобода. Правда, иногда эта свобода оборачивается одиночеством за пустым столом.
Я представляю свою бабушку: как она пекла блины, и говорила: «Жизнь слишком коротка, чтобы отказывать себе в радости». В этом была мудрость — и боль.
В конце разговора я задаю последний вопрос:
- Есть ли что‑то, что объединяет все эти этапы? Что не меняется в нашем отношении к еде?
Левинсон задумывается, потом говорит:
- Потребность в безопасности и любви. В детстве мама кормит нас - и мы чувствуем: «Я нужен». В юности мы сами выбираем еду - и говорим: «Я существую». В зрелости мы кормим других - и заявляем: «Я забочусь». В старости мы позволяем себе удовольствие - и признаём: «Я достоин». Еда всегда была и будет языком, на котором мы говорим с миром о себе.
Я допиваю чай. На тарелке остаётся кусочек хлеба - не из‑за диеты, а потому, что я уже насытилась. В этом простом жесте - вся суть: еда больше не враг, не судья, не повод для вины. Она - часть пути, который я прохожу с благодарностью.