Олег сидел в полумраке кабинета, уставившись в одну точку на стене. В голове крутились одни и те же мысли — как заезженная пластинка, от которой невозможно избавиться.
*«Она ведь тоже не по своей воле… Но всё равно это происходит. Значит, и я… имею право?»*
Он сжал кулаки. Внутри — вязкая смесь стыда и оправдания. Каждое «если» звучало как удар молота:
*Если она вынуждена…*
*Если её заставляют…*
*Если это не по любви, а по принуждению…*
Значит, и его чувства к Манане — не измена, а просто попытка выжить. Найти хоть каплю тепла там, где его больше нет.
Он закрыл глаза, вспоминая лицо Виктории. Не то, что было вчера — бледное, напряжённое, — а другое: её смех, когда они только познакомились, её взгляд, полный доверия.
*«Ты же обещал защищать»,* — шептал внутренний голос.
*«Я и защищаю,* — мысленно возражал он. — *Защищаю нас обоих от того, чтобы сломаться».*
Но оправдания рассыпались в прах перед одним простым вопросом:
*«А если она узнает?»*
Олег знал: Виктория не простит. Не потому, что она не понимает, не потому, что не чувствует боли — а потому, что для неё предательство не имеет оправданий. Даже если оно рождено отчаянием.
Он встал, подошёл к окну. Город жил своей жизнью: огни, люди, чьи‑то мечты, чьи‑то беды. Всё шло своим чередом. А его мир трещал по швам.
*«Это не любовь,* — думал он, пытаясь убедить себя. — *Это слабость. Просто слабость».*
Но стоило вспомнить прикосновение рук Мананы, её тихий голос, её твёрдость, которая давала ему силы, — и он понимал: это не слабость. Это — жизнь. Та, что пробивается сквозь трещины, несмотря на все запреты.
Он достал телефон, набрал короткое сообщение: *«Нам нужно поговорить»*.
Не уточняя, кому. Оба знали — о чём.
И оба знали: впереди — не облегчение. Впереди — выбор.
Между правдой и ложью.
Между долгом и желанием.
Между прошлым и тем, что уже нельзя остановить.
Олег выключил свет, оставив в темноте лишь слабый отблеск экрана.
Завтра будет новый день.
А сегодня — он просто человек, который пытается остаться собой.
Даже если это делает его предателем.
* * *
Манана сидела на подоконнике, сжимая в руках смятое письмо — результаты анализов. В глазах — туман, в голове — гул мыслей, сливающихся в один неразборчивый шёпот.
*«Беременна… от Олега…»*
Она закрыла лицо руками, но слёзы не шли — только холод внутри, от которого не спрятаться.
— Что делать?.. — прошептала она, будто ожидая ответа от пустых стен.
Ответ пришёл сам собой, резкий и неизбежный:
*«Мы должны во всём признаться Виктории».*
Она знала: это разрушит всё. Но и молчать дальше — значит множить ложь, которая уже душит их троих.
**Вечером они встретились — втроём.**
Не в квартире Олега и Виктории, не в кафе, а в парке, на скамейке под старым клёном. Место, где никто не услышит, где можно говорить тихо, но честно.
Манана села между ними, чувствуя, как дрожат руки. Олег смотрел вперёд, не решаясь взглянуть на жену. Виктория — настороженно, будто уже предчувствовала удар.
— Я беременна, — сказала Манана прямо. Без предисловий. Без оправданий.
Тишина.
Только шелест листьев и далёкий гул машин.
Виктория медленно повернула голову. В её глазах — сначала непонимание, потом — боль, острая, как лезвие.
— От него? — спросила она тихо.
Манана кивнула.
Олег наконец посмотрел на неё. В его взгляде — смесь страха и решимости.
— Вика… я…
— Не надо, — перебила она, поднимая руку. — Я всё поняла.
Её голос звучал странно — ровно, почти без эмоций. Но в этом спокойствии было что‑то страшное.
— Вы оба… — она выдохнула, глядя в землю. — Сделали глупость. Я — украв ту карту. Вы — влюбившись друг в друга.
Она подняла глаза, и в них была не ярость, а горькая ясность.
— Теперь будем все трое расплачиваться.
Манана хотела что‑то сказать, но слова застряли в горле.
— Прости, — выдавила она наконец. — Я не хотела…
— Конечно, не хотела, — перебила Виктория. — Никто из нас не хотел. Но это случилось.
Она встала, обхватила себя руками, будто пытаясь согреться.
— И что теперь? Развод? Суд? Делёжка ребёнка?
Олег поднялся, шагнул к ней.
— Вика, мы можем…
— Что? — резко повернулась она. — Что мы можем? Жить втроём? Делать вид, что всё нормально?
Её голос дрогнул, но она не заплакала. Только сжала кулаки.
— Нет. Так не получится.
Манана тоже встала. В груди — тяжесть, от которой трудно дышать.
— Если ты хочешь, чтобы я ушла… я уйду.
Виктория посмотрела на неё — долго, внимательно.
— Уйдёшь? Куда? От ребёнка? От него?
Она горько усмехнулась.
— Мы все уже в ловушке. И если кто‑то из нас сбежит — остальные не выживут.
Тишина.
Ветер сорвал с дерева лист, закружил его в воздухе. Он упал к ногам Виктории, но она даже не взглянула.
— Значит, будем жить, — сказала она наконец. — Но не как раньше. А как… как получится.
Она повернулась к Олегу.
— Ты будешь отцом. Не только Артёму, но и этому ребёнку. И ты будешь рядом. Со мной. С ней. Потому что иначе мы все просто сломаемся.
Потом — к Манане:
— А ты… ты тоже останешься. Потому что ребёнок не виноват. И я… я не хочу, чтобы он рос без матери. Даже если эта мать — ты.
Манана почувствовала, как слёзы наконец прорвались. Она кивнула, не находя слов.
Олег сжал их руки — обе, одну в одной ладони, другую в другой.
— Мы справимся, — прошептал он. — Вместе.
Виктория закрыла глаза.
— Надеюсь.
Они стояли так — трое, связанные болью, виной и странной, хрупкой надеждой.
Где‑то вдали зазвонили часы на башне, отсчитывая новый час. Новый этап.
И пусть впереди — неизвестность, но сейчас — они были вместе.
Потому что иначе — нельзя.