В банковской ячейке лежал ещё один ключ.
Я стояла в маленькой комнате без окон, смотрела на латунный ключ с пластиковой биркой и не понимала, что происходит. Три недели назад умер отец. Неделю назад пришло письмо от нотариуса. Вчера я открыла ячейку, которую отец арендовал тридцать лет.
Я ожидала документы. Может быть, облигации. Что-то скучное и понятное – как вся его жизнь.
Вместо этого – ключ. И записка, написанная его почерком. Буквы ровные, с характерным наклоном влево.
«Вера. Это ключ от квартиры, где я жил другую жизнь. Адрес на бирке. Поезжай туда. Прости меня».
Я перечитала трижды. Потом сжала ключ в кулаке так, что бирка впилась в ладонь.
Другую жизнь.
Мой отец, Андрей Петрович Дымов, инженер-проектировщик, человек расписаний и распорядков, – другая жизнь?
Я вышла из банка. Ноябрьский ветер ударил в лицо. Я посмотрела на бирку: улица Паркова, дом четырнадцать, квартира семь. Это на другом конце Москвы. Район, где я никогда не была.
***
Дом оказался старым, пятиэтажным, из жёлтого кирпича. Таких много в спальных районах – построены в семидесятых, обшарпанные подъезды, запах кошек и варёной капусты.
Я поднялась на второй этаж. Дверь квартиры номер семь – обычная, деревянная, крашенная коричневой краской. Я достала ключ.
Руки не дрожали. Я не позволяла себе дрожать.
Ключ повернулся легко, словно замок недавно смазывали. Я толкнула дверь.
Маленькая прихожая. Тусклый свет из комнаты впереди. Пахло пылью и чем-то знакомым – одеколоном. Его одеколоном. «Шипр». Он пользовался им всю жизнь.
Я шагнула внутрь.
Комната была небольшой, но светлой – два окна выходили в парк. На подоконнике стояла засохшая герань. На стенах – книжные полки. На полу – потёртый ковёр. Всё покрыто тонким слоем пыли, но не заброшено. Кто-то жил здесь. Жил по-настоящему.
Я подошла к книжной полке. Художественные альбомы. Каталоги выставок. Мой отец никогда не интересовался искусством. По крайней мере, я так думала.
На нижней полке – фотографии в рамках.
Я взяла первую.
Отец. Лет сорок ему на этом снимке, может, чуть больше. Рядом с ним – женщина. Тёмные волосы, мягкие черты лица, улыбается в камеру. Я её не знала. Никогда не видела.
Но не женщина заставила меня замереть.
Отец.
На фотографии он улыбался. Не той вежливой улыбкой, которую я знала с детства – губы растянуты, но глаза холодные. Нет. Он улыбался так, словно ему только что рассказали что-то смешное. Морщинки у глаз. Расслабленные плечи. Счастливый человек.
Я опустилась на диван. Пыль поднялась облаком.
За сорок два года жизни я ни разу не видела отца таким. Ни разу.
***
Следующий час я провела в этой квартире. Открывала шкафы, перебирала вещи. Мужская одежда – его размер. Книги с закладками. На кухне – две чашки на полке. Рядом, ручками в одну сторону. Две.
В спальне – фотографии на стене. Отец и та женщина. Снова и снова. На море. В лесу. За накрытым столом. И на каждом снимке он улыбается. Настоящей улыбкой.
Я нашла альбом. Толстый, в кожаной обложке. Села на кровать и начала листать.
Хронология чужой жизни.
Женщину звали Тамара – это я поняла по подписям под фотографиями. Снимки начинались с восьмидесятых. Отец молодой, Тамара молодая. Потом появился ребёнок. Мальчик. Серьёзный, с прямым взглядом.
На одной из фотографий я прочитала дату: июнь тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. Мне тогда было пять. Мы с мамой ждали отца из командировки.
Он не был в командировке.
Я захлопнула альбом.
Звук ключа в замке.
Я вскочила. Сердце забилось в горле. Шаги в прихожей.
В комнату вошёл мужчина. Высокий, худощавый, ближе к сорока. В руках – пакет из магазина. Он увидел меня и остановился.
– Вы кто? – спросил он.
Я открыла рот. Закрыла. У него были серые глаза. Серые, с тёмным ободком вокруг радужки. Как у отца. Как у меня.
– Я... – я запнулась. – Я дочь Андрея Петровича.
Мужчина медленно поставил пакет на пол.
– Вера? – спросил он тихо.
Он знал моё имя.
***
Его звали Глеб.
Мы сидели на кухне этой квартиры – я и мой сводный брат. Между нами – две чашки чая, которые он заварил. Те самые, что стояли рядом на полке.
– Мама рассказала мне перед смертью, – говорил Глеб. Он потирал запястье, когда говорил о важном. – Пять лет назад. Сказала, что у отца есть ещё одна семья. Жена. Дочь. Что он женился до того, как они познакомились. И не ушёл.
– Не ушёл, – повторила я.
– Он приходил к нам три-четыре раза в неделю. Иногда оставался ночевать. Мама говорила, что у него командировки. Я верил. – Глеб усмехнулся, но без злости. – До двенадцати лет верил. Потом понял, что командировок не бывает так много. Но мама не хотела говорить. А я не хотел спрашивать.
Я смотрела на него. На его седую прядь у виска – рано поседел, наверное, после смерти матери. На его руки – следы краски под ногтями. Художник, как те альбомы на полке.
– Ты знал обо мне, – сказала я.
– Мама сказала. Перед самым концом. Сказала, что у меня есть сестра. Старшая. Что когда-нибудь я должен её найти. – Он помолчал. – Но я не мог. Не знал как. И боялся, наверное.
– Боялся чего?
– Что ты меня возненавидишь. За то, что отец был с нами. Что улыбался нам, а не тебе.
Я вздрогнула. Он понял главное раньше, чем я сама это сформулировала.
– Я видела фотографии, – сказала я. – Он здесь... другой. Я никогда не видела его таким. Он был... сдержанный. С нами. С мамой и со мной. Правильный. Не холодный, но... закрытый.
Глеб кивнул.
– Здесь он расслаблялся. Мама говорила – он приходил и словно выдыхал. Снимал пиджак, садился на диван, и лицо у него становилось другим. – Глеб смотрел в свою чашку. – Я не знал, что он такой же где-то ещё. Думал, он только с нами такой.
Мы помолчали.
– Почему ты здесь сегодня? – спросила я.
– Приехал разбирать вещи. После смерти мамы я не мог заставить себя. Платил за квартиру, но не приезжал. А потом узнал, что отец умер, и подумал... надо. Надо закрыть эту главу. – Он посмотрел на меня. – А потом ты вошла.
– Он оставил мне ключ. В банковской ячейке. С запиской.
– Что он написал?
Я достала записку. Передала ему. Он прочитал. Сложил. Вернул.
– Он хотел, чтобы мы встретились, – сказал Глеб.
– Похоже на то.
Мы снова замолчали. За окном темнело. Ноябрьский вечер опускался на город.
***
Я уехала от Глеба в восьмом часу. Мы обменялись телефонами. Он сказал – позвони, если захочешь поговорить. Я сказала – позвоню.
В метро я смотрела на своё отражение в тёмном стекле. Моё лицо. Мои глаза. Серые, с тёмным ободком. Папины глаза.
Я думала, что знала отца. Сорок два года рядом с ним – и я не знала его совсем.
Дома меня ждала мама.
Она сидела на кухне. Чай, печенье, привычные вещи. Ей почти семьдесят, но она держится прямо, как всегда. Морщины у глаз, родинка на шее. Моя мать. Вдова Андрея Петровича Дымова.
– Где ты была? – спросила она.
Я села напротив.
– Мама. – Голос не дрогнул. – Ты знала?
Она не переспросила – о чём. Просто поджала губы. Этот жест я помнила с детства. Она всегда так делала перед тяжёлым разговором.
– Да, – сказала она. – Я знала.
***
– Я узнала через два года после твоего рождения, – говорила мама. – Случайно. Нашла в его пиджаке записку. От неё. От Тамары.
Я слушала.
– Я не кричала. Не устраивала сцен. Я села и подумала: что мне делать? Уйти? Забрать тебя и уйти? Но куда? Зачем? Я любила его. Несмотря ни на что, я любила его.
– И ты осталась.
– Я поговорила с ним. Он не оправдывался. Сказал, что любит меня, но любит и её. Сказал, что не может выбрать. Что не хочет выбирать. – Мама отпила чай. Руки не дрожали. – Я думала неделю. Потом приняла решение. Я остаюсь. Но при одном условии.
– Каком?
– Ты не должна знать. Ты никогда не должна узнать. Твой отец должен быть твоим отцом. Не разрушенным идеалом.
Я закрыла глаза.
– Вы с ней встречались, – сказала я. Это не было вопросом.
– Один раз. Через год после того разговора. Она сама предложила. Мы пили чай в кафе на окраине, где нас никто не знал. Две женщины одного мужчины. – Мама горько улыбнулась. – Мы договорились. Дети не должны знать. Никогда. Он – там отец, и он – здесь отец. Две жизни, и они не пересекаются.
– Сорок лет, – сказала я. – Сорок лет вы молчали.
– Сорок лет он жил двумя жизнями. Три дня в неделю – там. Остальные – здесь. Командировки. Переработки. Срочные проекты. Ты верила. Я делала вид, что верю.
– Почему?
Мама посмотрела на меня. В её глазах не было слёз. Только усталость и что-то, похожее на облегчение.
– Потому что так было правильно для нас. Для меня. Для Тамары. Для вас с Глебом. – Она помолчала. – Он любил нас обеих. По-разному, но любил. Здесь он был ответственным. Серьёзным. Там – свободным. Весёлым. Ты видела фотографии?
– Да.
– Он не мог быть таким здесь. Не знаю почему. Здесь он был... зажат. Словно что-то давило на него. А там он выдыхал.
Я подумала о его улыбке на тех фотографиях. О том, как он приходил домой с работы – вежливый кивок, ужин в тишине, газета, телевизор. Никогда – смех до слёз. Никогда – песни под гитару. Никогда – обнять просто так.
– Значит, настоящий он был там, – сказала я. Это было больно. Очень больно.
– Нет, – сказала мама тихо. – Он был настоящим везде. Просто разным. Как все мы.
***
Я вернулась в ту квартиру через три дня.
Глеб открыл дверь. Он был в рабочей рубашке, в пятнах краски.
– Решила не ждать, – сказала я.
– Заходи.
Квартира изменилась. Он разобрал часть вещей. Убрал пыль. На окне стояла новая герань – зелёная, живая.
– Не смог выбросить её вещи, – сказал Глеб. – Думал, продам квартиру. Но не смог.
Я подошла к полке с фотографиями. Взяла ту, первую. Отец улыбается. Рядом – Тамара.
– Расскажи мне о ней, – попросила я.
Глеб сел на диван. Я села рядом.
– Она была тёплой, – сказал он. – Всегда. Даже когда болела. Даже когда умирала. Она говорила – Глеб, жизнь такая, какая есть. Не надо её судить. Надо её проживать.
Я слушала.
– Она никогда не говорила об отце плохо. Никогда не жаловалась, что он уходит. Она ждала его и радовалась, когда он приходил. Вот и всё.
– Ты не злился?
Глеб помолчал.
– Злился. В детстве. Когда друзья спрашивали – а где твой папа? И я не знал, что ответить. Когда на днях рождения его не было. Когда он пропускал праздники, потому что был с вами. – Он потёр запястье. – А потом перестал. Понял, что это ничего не меняет. Он любил меня. По-своему, но любил.
Я смотрела на фотографию.
– Я думала, он меня не любил, – сказала я тихо. – Потому что был таким... далёким. Сдержанным. Я думала, ему всё равно. А он просто не умел иначе. Со мной – не умел.
Глеб ничего не сказал. Просто сидел рядом.
– Мне сорок два года, – продолжила я. – Сорок два года я строила образ идеального отца. А потом образ рассыпался. И знаешь что? Я не знаю, что хуже. Тот отец, которого я выдумала. Или этот – настоящий.
– Может, и не надо выбирать, – сказал Глеб. – Может, он был и тем, и этим.
Я положила фотографию обратно.
– Ты похож на него, – сказала я.
– Ты тоже. Глаза.
Мы посмотрели друг на друга. Двое детей одного человека. Выросшие порознь. Не знавшие друг о друге.
– Что будем делать? – спросила я.
Глеб пожал плечами.
– Не знаю. Для начала – пить чай?
Я засмеялась. Сама не ожидала от себя. Но смех вырвался – нервный, странный, освобождающий.
– Давай, – сказала я.
***
Вечером я уезжала домой.
В дверях остановилась. Оглянулась на квартиру. На книжные полки. На фотографии. На окна, выходящие в парк.
Отец жил здесь. Был счастлив здесь. Улыбался здесь.
А потом ехал домой. К маме. Ко мне. И становился другим.
Я достала из кармана ключ. Тот самый, латунный, с пластиковой биркой. Три дня я носила его с собой, сжимала в кулаке, когда нервничала.
Теперь я разжала ладонь.
Подошла к полке. Положила ключ рядом с фотографией улыбающегося отца.
Глеб смотрел на меня.
– Не хочешь забрать? – спросил он.
– Пусть останется здесь, – сказала я. – Там, где он был... настоящим.
Глеб помолчал.
– Он был настоящим везде, – сказал он. – Просто...
– Просто мы видели разные части, – закончила я.
Я вышла на лестничную площадку. Ноябрьский холод просачивался через щели в окнах. Дом скрипел, как все старые дома.
Мой телефон зазвонил. Мама.
– Вера? Ты как?
Я помолчала секунду.
– Нормально, мам. Я познакомилась с братом.
Тишина в трубке. Потом – глубокий выдох.
– Хорошо, – сказала мама. – Это хорошо.
Я нажала отбой. Спустилась по лестнице. Вышла во двор.
Было темно и холодно. Ноябрь. Скоро зима.
Но в окне второго этажа горел свет. И где-то там, в маленькой квартире на улице Парковой, мой брат заваривал чай в тех самых двух чашках.
Я не знала своего отца. Сорок два года рядом с ним – и не знала.
Но теперь у меня был шанс узнать его заново. По кусочкам. По историям. По фотографиям, где он улыбался.
И ещё у меня был брат.
Я пошла к метро.