Лена всегда выносила мусор вечером, в одно и то же время — между мытьем посуды и вечерним чаем. Ритуал, отмеченный скукой, а не необходимостью. Контейнеры стояли в дальнем углу двора, у самого забора, заросшего диким виноградом. Путь туда лежал мимо старого сарая, окна которого, помутневшие от времени и пыли, даже днем не пропускали свет, а ночью были просто черными провалами.
В тот вечер она, как всегда, шлепала тапочками по утоптанной тропинке, думая о работе, о невыполненном отчете, о том, что муж Сергей снова засиделся в гараже с друзьями. В руках болтался пакет с пищевыми отходами, противно отдававший влажной кожурой и чем-то кислым. Она уже почти прошла мимо сарая, когда краем глаза заметила слабый, прерывистый луч карманного фонарика, мелькнувший в щели между дверью и косяком.
Лена замерла. Свекровь, Тамара Степановна, говорила, что ключ от сарая потерян года три назад, и никто не стремился его искать — в раритетной «Победе», хранившейся внутри, давно сгнили колеса и обивка, а прочее барахло не стоило внимания. Лена сделала шаг к двери, потом еще один. Сквозь щель доносилось шуршание, тихое, острожное, будто кто-то копошился в сухих листьях. И сноп света выхватывал из темноты знакомый силуэт.
Тамара Степановна стояла спиной к двери, сгорбившись над чем-то на верстаке, заваленном хламом. В одной руке у нее был фонарик, в другой — маленький, будто аптечный, пузырек. Лена, затаив дыхание, прильнула глазом к щели. Свекровь, озираясь с непривычной ей тревожностью, открутила крышечку и, аккуратно, кончиком ножа, стала насыпать тонкую струйку белесого порошка в обычную столовую солонку — ту самую, синюю в горошек, что всегда стояла на их кухне. Порошок был не похож на соль. Он казался матовым, мертвенным, почти как молотый мел, но с каким-то слабым перламутровым отсветом в дрожащем луче фонарика. «Известь?» — мелькнула у Лены бессмысленная догадка. Но зачем Тамаре Степановне, женщине прагматичной и приземленной, тайком подсыпать известь в солонку?
Сердце Лены упало и замерло, а потом забилось с такой силой, что она боялась, будто его стук услышат через старую древесину. Тамара Степановна закрутила пузырек, спрятала его в карман своего клетчатого фартука, потушила фонарик. В темноте послышался ее тихий, удовлетворенный вздох. Лена, как воришка, отпрянула от двери и застыла в тени куста сирени, сжимая в руке скрипящий пакет. Старуха вышла из сарая, негромко прикрыла дверь, убедилась, что щеколда на месте, и неспешной, твердой походкой направилась к дому, к светящимся окнам кухни.
Лена стояла еще минут пять, пока холод от сырой земли не просочился сквозь тонкие тапочки и не пробрал до костей. Мысли путались, сбиваясь в комок ледяного ужаса. Эта женщина, которая вот уже пять лет жила с ними, тихая, едва заметная, вечно ворчащая на современную технику и молодежь, только что совершила что-то… ритуальное. Зловещее. И эта солонка… Лена вспомнила. За ужином она сама солила свой салат из той самой солонки. Тамара Степановна, сидевшая напротив, внимательно смотрела на нее и спросила: «Досолила? Хорошо, что соли не жалеешь». А в голосе был странный, металлический оттенок.
Выбросив мусор механическим движением, Лена вернулась в дом. В кухне было светло и уютно. Тамара Степановна, как ни в чем не бывало, разливала по чашкам кипяток, заваривая мяту. На столе, возле ее прибора, стояла та самая солонка.
— Вынесла? — безразлично спросила свекровь, не оборачиваясь.
— Вынесла, — голос Лены прозвучал хрипло.
Она прошла в свою спальню, закрыла дверь и села на кровать, обхватив голову руками. «Сходить, выбросить эту соль? Конфликтовать? Сказать Сергею?» Но что она скажет? Что видела, как его мать что-то сыпет в солонку в темном сарае? Он пожмет плечами: «Мамаша у меня чудит, наверное, от моли соль про запас обработала. Ты все слишком серьезно».
Сергей обожал свою мать. Тамара Степановна была для него символом стойкости, поднявшей его одного после смерти отца. Все ее чудачества он списывал на возраст и усталость. И Ленину «мнительность» тоже.
И тогда, в ледяном одиночестве их спальни, в голове у Лены родился план. Холодный, ясный, отчаянный. Он возник не как мысль, а как инстинкт, как щелчок тумблера в глубине сознания.
На следующий день Лена вернулась с работы пораньше. Тамара Степановна обычно в это время отдыхала у себя в комнате. На кухне Лена приготовила тушеную курицу с овощами — любимое блюдо Сергея. Пахло луком, морковью, специями. Она накрыла на стол на двоих. Когда все было готово, она взяла синюю солонку в горошек, подошла к своему табурету и щедро, гораздо щедрее обычного, посолила свою порцию. Порошок лег ровным белым слоем на сочную курицу. Лена аккуратно перемешала все вилкой, чтобы не осталось нерастворенных крупинок.
В этот момент на пороге кухни появилась Тамара Степановна.
— О, готовишь, — сказала она, и ее взгляд скользнул по тарелкам, задержавшись на тарелке Лены. Что-то промелькнуло в ее глазах — не тревога, нет. Скорее, жадное, пристальное любопытство.
— Присаживайтесь, мама, — сладко сказала Лена. — Сейчас и вам наложу.
— Нет, нет, я позже, желудок шалит, — отмахнулась старуха, но не ушла. Она села на свой стул у окна и взяла в руки вязание, будто собираясь составить компанию.
Заскрипела калитка — это вернулся Сергей. Он, шумный и голодный, вошел на кухню, потрепал Лену по волосам, поцеловал в щеку, кивнул матери.
— О, царский ужин! Я как раз проголодался.
Он уселся на свое место и потянулся к хлебу. Лена сердцем замерла. Она взяла свою тарелку, полную отравленной, как она была теперь уверена, еды, и… поставила ее перед мужем.
— Вот, любимый, я уже положила. Ешь, пока горячее, — сказала она, и голос ее не дрогнул.
— А ты? — удивился Сергей.
— Я сегодня обедала плотно, совсем не хочется. Съем позже, — Лена улыбнулась и села напротив, сложив руки на коленях. Под столом ее пальцы впились в колени так, что побелели суставы.
Тамара Степановна замерла. Спицы в ее руках остановились. Она медленно подняла голову и уставилась на сына, а потом — на Лену. Взгляд ее, обычно мутный и отсутствующий, стал острым, как шило. В нем читался шок, паника и какое-то безумное непонимание.
— Сережа… может, не стоит? — вдруг хрипло вырвалось у нее.
— Что, мам? — с набитым ртом спросил Сергей.
— Говорю, может, не ешь это? — голос свекрови дрогнул. — Я… я смотрю, Леночка слишком много соли положила. Вредно.
— Да нормально соль, — Сергей махнул рукой и с аппетитом принялся за еду. — Вкусно, Лен!
Лена молча смотрела, как он отправляет в рот кусок за куском. Внутри у нее все превратилось в лед. Она ждала. Ждала любой реакции — отвращения, кашля, чего угодно. Но Сергей ел с удовольствием, лишь пару раз отхлебнув воды. Тамара Степановна не дышала. Она смотрела на сына, и на ее лице застыла гримаса невыразимого ужаса. Руки ее дрожали, вязание упало на пол.
Сергей доел все до последнего кусочка, откинулся на спинку стула, потянулся.
— Спасибо, дорогая. Насытился.
Прошла минута. Две. Он покраснел от еды и горячего чая, который Лена налила ему механическим движением. Но больше ничего. Ни боли, ни спазмов. Только довольная сытость.
Тамара Степановна вдруг встала. Она была страшна. Лицо ее посерело, глаза вышли из орбит.
— В туалет… — прошипела она и, пошатываясь, выбежала из кухни.
Лена сидела, окаменев. План сработал, но он не принес облегчения. Только новую, более густую тьму. Порошок был безвреден? Или не подействовал сразу? Или… она ошиблась? Но реакция свекрови была красноречивее любых слов. Эта была реакция человека, чей коварный план обернулся против него самым немыслимым образом.
Вечер прошел натянуто. Тамара Степановна не вышла из своей комнаты. Сергей, довольный и сонный, смотрел телевизор. Лена мыла посуду, и ее руки тряслись так, что тарелка выскользнула и разбилась о раковину.
— Не нервничай, — обернулся Сергей с дивана. — Просто тарелка.
Он ничего не понимал. И никогда не поймет.
Ночью Лена не спала. Она лежала и прислушивалась к дыханию Сергея — ровному, спокойному. А потом услышала шорох за дверью. Кто-то стоял в коридоре и не дышал. Лена знала, что это она. Они простояли так по разные стороны двери почти до рассвета, две женщины, связанные одним мужчиной и одной синей солонкой.
Утром Сергей ушел на работу бодрый и здоровый. Лена взяла отгул, сославшись на мигрень. Тамара Степановна вышла к завтраку, выглядела она на десять лет старше. Глаза были впалые, обведенные синевой. Она молча сварила себе кашу, не глядя на Лену.
Когда чайник закипел, Лена не выдержала.
— Что это был за порошок, Тамара Степановна?
Старуха вздрогнула, но не обернулась. Потом, очень медленно, поставила чайник на стол.
— Не знаю, о чем ты.
— В сарае. Вчера вечером. Вы сыпали его в солонку.
Воцарилась тишина, которую разрезал только тихий свист пара из носика чайника.
— Он безвредный, — наконец выдавила свекровь, и ее голос был похож на скрип ржавой двери.
— Тогда почему вы не хотели, чтобы его съел Сергей? — Лена встала, подошла к ней вплотную. — Почему вы хотели, чтобы его съела я?
Тамара Степановна обернулась. В ее глазах не было ни раскаяния, ни страха. Только усталая, древняя злоба.
— Потому что это не для мужчин. Это для женщин. Для чужих женщин, которые входят в дом и забирают все. Все тепло, все внимание, всю жизнь сына.
— Что это? — повторила Лена, чувствуя, как ее тошнит от этого взгляда.
— Оберег, — прошипела старуха. — Старый. Чтобы охладела. Чтобы сердце остыло, чтобы взгляд искал другого, чтобы в доме стало пусто и холодно. Чтобы ушла.
Лена отшатнулась, будто ее ударили.
— Вы… вы хотели, чтобы Сергей разлюбил меня? С помощью какой-то дряни?
— Это не дрянь! — вдруг закричала Тамара Степановна, и в ее голосе впервые зазвучала неуверенность, почти истерика. — Бабка Матрена давала! Она говорила, действует безотказно! Женщина или уходит, или… или болеет, чахнет. А твой порошок… — она замолчала, сжав губы.
— Мой порошок? — Лена вспомнила маленький пузырек. — Вы подменили?
Тамара Степановна кивнула, сгорбившись.
— Вчера. Днем. Пока ты была на работе. Я… я подумала, старый, наверное, испортился. Не действует. Я достала новый. Сильнее.
И тут Лену осенило. Леденящая догадка, от которой волосы зашевелились на голове.
— А тот, старый… Вы его всю эту неделю мне в еду подсыпали?
Молчание было ответом. Лена вспомнила легкое недомогание, тупую головную боль, апатию, которые списывала на усталость. «Чтобы болела, чахла…»
— И новый… «сильнее»… Что он делает? — спросила она ледяным тоном.
Свекровь опустила голову.
— Бабка не сказала. Сказала только — для чужих жен. Чтобы навсегда.
Чтобы навсегда. Сергей съел целую тарелку. И с ним ничего.
Лена рассмеялась. Это был сухой, беззвучный, страшный смех.
— Он не подействовал, ваша дрянь. На Сергея не подействовал. Потому что он не «чужая жена». Он — ваш сын. Ваша кровь. Ваше колдовство его не берет.
Тамара Степановна смотрела на нее с немым отчаянием. Вся ее вера, весь ее темный, завистливый мир рухнул в одночасье, разбившись о простую логику. Колдовство, видимо, работало только против тех, в кого верила жертва. А Сергей в него не верил. Он даже не знал о нем.
— Но… но ты же отдала ему тарелку… — пробормотала старуха. — Ты знала. И отдала.
Лена посмотрела на нее без тени жалости.
— Да. Чтобы вы это увидели. Чтобы вы поняли. Ваша ненависть могла убить вашего сына. Или меня. Но выстроенная вами ловушка захлопнулась перед вашим же носом. Больше никогда, — Лена говорила тихо, но каждое слово падало, как камень. — Больше никогда не подойдете к нашей еде. Не будете шептать свои заговоры. Вы продадите свою «Победу» и на эти деньги найдете себе отдельную комнату, хоть в общежитии. Или я все расскажу Сергею. Всю правду. О том, как вы пытались его отравить.
— Я не хотела! — взвыла Тамара Степановна. — Это для тебя было!
— Но съел он! — крикнула Лена. — И это только чудо, что он жив! Для него вы просто сумасшедшая старуха, которая чуть не убила его из-за своих диких предрассудков. Как вы думаете, он после этого оставит вас под одной крышей со мной? Со своими будущими детьми?
Слово «дети» подействовало, как удар тока. Тамара Степановна съежилась, словно от физической боли. Вся ее борьба была за место в семье сына, за его внимание. А теперь она рисковала потерять все, даже его снисходительное, поверхностное уважение.
Она беззвучно заплакала, слезы текли по глубоким морщинам, смывая маску домашнего тирана, обнажая жалкую, испуганную старуху.
Лена вышла из кухни. Ей было не жаль. Только холодно и пусто.
На следующий день синяя солонка исчезла. Тамара Степановна сказала, что разбила ее. Через месяц она, сославшись на желание пожить отдельно и не стеснять молодых, съехала в однокомнатную квартиру на окраине, купленную на деньги от продажи хлама из сарая и той самой «Победы». Сергей уговаривал ее остаться, потом сокрушался, что мать стала странной, но в целом был даже рад: наконец-то они с Леной остались одни.
Лена никогда не рассказала ему правду. Иногда, глядя на его спокойное, доверчивое лицо, она чувствовала приступ острой жалости и какой-то животной вины. Она подставила его. Использовала как орудие в войне с другой женщиной. Но другой путь вел в пропасть ссор, неверия, может, даже к настоящему яду в будущем. Она сделала выбор в темноте у сарая, и теперь ей жить с ним.
Иногда по ночам ей снится тот ужин. Она видит, как подносит тарелку к его губам, а потом смотрит в лицо свекрови — лицо, искаженное ужасом и прозрением. И просыпается в холодном поту, прислушиваясь к ровному дыханию мужа рядом.
Она выиграла войну. Но мир, который наступил после, был тихим, холодным и навсегда отравленным знанием о том, на что она сама способна. И о том, что самое страшное колдовство — не в белесом порошке из пузырька, а в тихой, неприметной ненависти, что годами копится в углу, пока не решится выйти на свет, дабы погубить всех — и врага, и своего, и саму себя.