Зима 2012 года выдалась особенно тяжёлой. В августе ушёл Витёк — друг детства, брат по духу, унесённый в иной мир одной маленькой жалящей смертью. Шершень, мгновение, и всё — будто выключили свет.
А в декабре он вернулся. Не в сердце, не в памяти, а в запахе жареного гуся, в скрипе старого паркета квартиры Катюхи, его сестры.
Мне снилось: я стояла на кухне, вытирая руки о фартук, пока в зале звенели бокалы. Всё было так, как в те беззаботные годы: стены в желтовато-охристых обоях, бабушкин сервант, громкая музыка из радиолы. Только гостей собралось больше, чем в реальности когда-либо бывало: кто-то хохотал в углу, кто-то спорил возле окна, а Катюха, весёлая и светлая, как в девятнадцать, накрывала на стол.
Я несла поднос с закусками и в коридоре наткнулась на бабушку Витька — ту самую, что умерла ещё до моего рождения. Она шла, потирая руки, и, увидев меня, проворчала:
— Опять пьют… Который день подряд. Не буду мешать встрече. Пойду к бабе Зое.
И хлопнула дверью.
А потом в дверь постучали. Витёк стоял на пороге в той самой куртке, в которой хоронили, но глаза его были живыми, чистыми, будто промытыми дождём. За спиной — две девушки. Одна — точная копия юной Катюхи: те же веснушки, тот же сдержанный взгляд.
— Это Олеся, — сказала она, протягивая мне ладонь, тёплую, как будто у неё есть пульс.
Вторая — смугленькая, с тёмными кудрями, — просто кивнула.
За столом Катюха налила водку в гранёные стаканы — почему-то именно в них, хотя дома их давно не держали.
— Витёк, — сказала я, дрожа, — мы так долго тебя не видели…
— С сентября, — ответил он, как будто мы расстались всего пару месяцев назад.
Я подняла стакан:
— Давай выпьем за тебя…
— За живых! — громко парировал он.
Потом началась беседа, как бывает у старых друзей — с паузами, с намёками, с улыбками сквозь грусть. Я спросила, откуда они приехали.
— Мы во все окна смотрели — никого не видели.
Витёк усмехнулся и рукой махнул на стену, где висел бабушкин ковёр с лосями.
Под ковром оказалась дверь — белая, деревянная, с медной ручкой, будто ведущая в погреб. Я потянула за неё.
— Не ходи! — крикнул Витёк.
Но я уже поворачивала ручку…
И тогда кот скакнул мне на грудь и замяукал — резко, настойчиво. Я открыла глаза. За окном была ночь. За душой — горечь разрыва.
Когда я рассказала всё Катюхе, она замерла. Потом прошептала:
— Олеся… Мама хотела назвать так сестрёнку. Умерла у неё в утробе в 92-м.
Пауза.
— А вторая… Похоже, ты видела Ларку. Она утонула в Оби три года назад.
Мы больше ничего не сказали. Просто сидели и смотрели друг на друга — живые, дышащие, но уже знающие: сны не всегда сны.
