Воронежский помещик Михаил Андреевич Тевяшёв покраснел, швырнул на стол прошение об руке дочери и рявкнул на жену:
— Ты глянь, матушка, кого нам Бог послал! Голодранец! Подпоручик без гроша за душой, батюшка его в долговой яме сгнил, именье под арестом, а туда же, Наташеньку нашу сватать!
Матрёна Михайловна вздохнула, перекрестилась на образа. Она-то видела, как дочка на молодого офицера глядит и уж давно поняла, добром это не кончится.
«Коли не отдадите — застрелюсь!»
Тут надобно сказать, читатель, что за люди были Тевяшёвы. Род древний, от татарского мурзы, что ещё при Василии Тёмном крестился и на Русь перешёл. Жили небогато, но и не бедствовали, держали себя с достоинством, а к дочерям женихов подпускали разборчиво.
И вдруг является молодой подпоручик Кондратий Рылеев, что квартировал с ротою в соседней слободе Белогорье. Является и просится давать девицам Тевяшёвым уроки словесности.
Ну, читатель, вы-то понимаете, чем такие уроки заканчиваются.
К восемнадцатому году младшая дочка Наташа без своего учителя и дня прожить не могла. А учитель явился к батюшке просить руки.
— Ты кто таков будешь-то? — вопросил старик.
— Подпоручик конной артиллерии, Рылеев.
— Рылеев? Слыхал. Батюшка твой, кажись, управляющим у Голицыных служил?
— Служил-с.
— А именье есть?
— Батово-с. Под Петербургом. Токмо оно... под залогом.
— А доходы?
— Жалованье офицерское.
— А долги?
Рылеев промолчал.
— Вот что, голубчик, — отрезал Тевяшёв. — Ступай-ка ты с Богом. Нищих женихов у нас и без тебя довольно.
Наташа рыдала трое суток. Рылеев метался по Острогожску как угорелый. А потом явился снова.
С пистолетом.
— Михайла Андреич, — говорит, — коли не отдадите, застрелюсь у вас на крыльце. Вот вам крест!
Старик поглядел на пистолет, потом на пылающие глаза жениха. Глянул и на дочь, которая выла в три ручья, и подумал: «Застрелится, чай, и вправду. Сраму потом не оберёшься. А ежели не застрелится, так, может, и толк из него выйдет. Парень-то с норовом...»
— Ладно, — буркнул он. — Бери. Токмо выходи в отставку, хватит в солдатики играться. Делом займись.
В январе двадцатого года Кондратий и Наталья обвенчались. Приданого дали пятнадцать тысяч. Негусто, однако ж и не пусто. Молодые укатили в Петербург.
А старик Тевяшёв ещё долго ворчал за обедом:
— Голодранца в дом пустили... Ох, наплачется Наташка!
Он покамест не знал, как страшно окажется прав.
Петербургское житьё-бытьё
В Петербурге молодым пришлось туго. Именье Батово по-прежнему в закладе, долги растут, а жить на что? Рылеев определился заседателем в уголовную палату. Служба хлопотная, жалованье нищенское. Снимали углы, переезжали с квартиры на квартиру, считали копейки.
Наташа, привыкшая к воронежскому приволью, плакала украдкой.
В том же двадцатом году родилась дочка, которую назвали Анастасией, а звали Настенькой. Девочка вышла темноглазая, вся в отца.
Тут читатель, верно, спросит: а любовь-то была?
Была, была. Рылеев писал жене стихи, называл её «мой ангел ненаглядный». Да только вот какая штука, читатель: поэту нужны музы. А музы, они ведь не всегда жёны.
Наталья ревновала. В переписке той поры мелькает некая «госпожа К.», с которой Кондратий Фёдорович был уж чересчур любезен. Ссоры случались частенько. В двадцать третьем году родился сын Александр, да прожил всего год. Схоронили. Наталья чуть с ума не сошла от горя.
А муж её между тем всё глубже увязал в делах, о которых жене не рассказывал. Издавал с Бестужевым альманах «Полярная звезда», сочинял крамольные вирши, а главное, водил дружбу с людьми, которые собирались перевернуть Россию вверх тормашками.
Весной 1824-го года вроде бы полегчало. Рылеева взяли правителем канцелярии в Российско-Американскую компанию, что торговала пушниной на Аляске. Жалованье положили двенадцать тысяч в год! Да ещё казённую квартиру на Мойке отвели, восемь комнат. Наталья впервые за четыре года вздохнула свободно.
Она и знать не знала, что в этой самой квартире по ночам собираются заговорщики. Что муж её стал одним из вожаков тайного общества. Что там, в кабинете, где он якобы сочиняет стихи, решают, как быть с царём и с Россией.
О заговоре Наталья узнала в самый последний момент.
Четырнадцатого декабря 1825 года.
Накануне Рылеев не спал. К нему приходили офицеры, о чём-то спорили, курили. Квартира на Мойке тонула в табачном дыму.
Под утро заговорщики двинулись к выходу. Рылеев надел шинель, взял шляпу.
И тут из спальни выбежала Наталья. Простоволосая, в одной рубашке, с Настенькой на руках.
— Не уходи! — кричала она, вцепившись в мужа. — Христом Богом молю, не уходи!
Пятилетняя Настенька тоже заплакала, обхватила колени отца:
— Папенька! Папенька!
Иван Пущин, друг Пушкина, стоял рядом и потом вспоминал эту сцену всю жизнь.
«Сколько мужества в Рылееве, - думал он. - Если он через это переступил, назад пути нет».
Рылеев осторожно отцепил от себя жену и дочь.
— Пустое, — сказал он. — Ничего худого не случится. Я скоро ворочусь.
Он и вправду воротился. Тем же вечером, только не домой и под конвоем.
Крепость
Семь месяцев Кондратий Фёдорович просидел в Алексеевском равелине Петропавловской крепости. Переписываться с женой ему дозволили. Наталья писала:
«Я знаю чистую душу твою. Ты никогда не желал зла не только нам, но и посторонним».
А вот что любопытно, читатель.
Император Николай Павлович, который впоследствии Рылеева повесит, поначалу отнёсся к его семье милостиво. Ещё до приговора выслал Наталье две тысячи рублей вспоможения. Императрица от себя добавила тысячу. И дозволил одно свидание.
Девятого июня двадцать шестого года Наталья приехала в крепость с Настенькой.
Вывели Рылеева. Оброс бородой, исхудал. Через двойной ряд солдат со скрещёнными штыками передали ему дочку.
— Папаша, — сказала Настенька, — а у тебя волосы выросли!
Рылеев прижал её к груди. Пятнадцать минут им дали на всё. Через строй штыков переговаривался с женой.
— Береги Настеньку, — сказал он напоследок. — Себя не потеряй.
Снял с пальца обручальное кольцо и передал жене.
Больше они не виделись.
Виселица
Тринадцатого июля, под утро, пятерых приговорённых вывели на кронверк Петропавловской крепости.
Рылеев, Пестель, Муравьёв-Апостол, Бестужев-Рюмин, Каховский.
Полицмейстер зачитал приговор. Слова «повесить» Рылеев выслушал спокойно. Обернулся к священнику:
— Батюшка, помолитесь за наши грешные души. Не забудьте моей жены и благословите дочь.
Взошёл на эшафот. Палач накинул петлю, выбил скамью...
И тут, читатель, случилось такое, чего в России не бывало сто лет.
Верёвка лопнула. Рылеев провалился внутрь эшафота, сильно ударившись при падении. Рядом упали Муравьёв-Апостол и Каховский. Трое из пяти сорвались.
По старинному обычаю, ежели осуждённый срывался с виселицы, его полагалось миловать. Знак Божий, мол.
Генерал-губернатор Голенищев-Кутузов, который распоряжался казнью, послал спросить государя. Но государь был в Царском Селе, а время шло. И генерал решил не ждать.
— Вешать снова, — приказал он.
Пока искали новые верёвки (лавки-то в такую рань закрыты!), Рылеев, превозмогая боль, сидел под эшафотом. Говорят, успел сказать:
— Что, генерал, приехали посмотреть, как мы умираем? Обрадуйте государя, что его желание исполнено. Я счастлив, что второй раз умираю за Отечество!
Его повесили вторично.
На сей раз верёвка выдержала.
А теперь, читатель, приготовьтесь удивляться.
Вы, верно, ждёте рассказа о том, как вдова казнённого государственного преступника влачила жалкое существование, терпела гонения и нищету? Ничего подобного.
Николай Павлович, повесив мужа, назначил вдове пенсию. Три тысячи рублей ежегодно. Настеньку определили в Патриотический институт на казённый кошт. Там, правда, девчонки поначалу дразнили её за отца-бунтовщика, но скоро перестали.
Шесть лет Наталья жила в Петербурге. Горевала, тосковала, ездила на могилу мужа (кто-то указал ей место на острове Голодай, где зарыли тела казнённых). А в тридцать втором году помер её батюшка, и она вернулась в Воронежскую губернию.
И там, в родных местах, познакомилась с соседом-помещиком Григорием Куколевским.
Куколевский был человек тихий.
Не поэт, и не заговорщик. Просто добрый помещик средней руки, который полюбил вдову с ребёнком и не побоялся взять в жёны.
Обвенчались они то ли в тридцать втором, то ли в тридцать третьем, точная дата не сохранилась. Наталья родила ещё двух дочерей. И прожила с Куколевским двадцать лет. Тихо и мирно, без заговоров и истерик.
Померла она в пятьдесят третьем году, пятидесяти трёх лет от роду.
Настенька вышла замуж за однофамильца декабриста Пущина, родила девятерых детей и издала сочинения отца. Дочери от Куколевского тоже устроились недурно.
А старик Тевяшёв, выходит, оказался прав.
Голодранец и впрямь не дал дочери счастья. Шесть лет нищеты, ревности, страха, а напоследок виселица. Зато дала счастье его смерть: казённая пенсия, второй муж и двадцать лет покоя.