Мама умерла три дня назад. Тихо, как и жила. Соседка Лида позвонила утром, голос дрожал: «Верочка, ты приезжай. Зинаида Павловна... ушла».
Я стояла посреди кабинета, директор семнадцатой школы, и не могла вспомнить, когда последний раз говорила с мамой дольше пяти минут. Когда не торопилась, не смотрела на часы, не обрывала её на полуслове. Секретарша заглянула в дверь, что-то спросила – я не услышала. Потом она исчезла, а я всё стояла с телефоном в руке и думала: как же так?
Четыре дня назад. Я приезжала с тортом. «Птичье молоко» – её любимый. Мы сидели на кухне, пили чай, и я молчала, потому что не знала, о чём говорить. Мама тоже молчала. Улыбалась, смотрела на меня, поправляла воротник халата. Через час я уехала. Сказала – дела, завтра педсовет.
А на следующий день её не стало.
***
Ключ от маминой квартиры лежал в сумке семь лет. Она отдала его «на всякий случай», а я ни разу не воспользовалась. Всегда звонила в дверь. Ждала, пока она дошаркает в своих мягких тапочках, откроет, обрадуется. И каждый раз – каждый раз – она радовалась так, будто не видела меня год.
Теперь открывать было некому.
Подъезд пах сыростью и старостью. Третий этаж без лифта, я помнила это с детства. Раньше взлетала за минуту, сейчас остановилась на втором – отдышаться. Сердце колотилось не от подъёма. От страха. Войти в квартиру, где мамы больше нет, – это как признать окончательно: всё, конец. Больше не будет звонков с её «Верочка, ты покушала?». Больше не будет.
Ближе к пятидесяти годы дают о себе знать. Морщинка между бровей стала глубже – от вечного напряжения, от контроля над всем и вся. Седая прядь у виска появилась после развода, двенадцать лет назад. Тогда я решила – хватит переживать из-за чужих людей. Работа, только работа. Школа стала моим домом, мой кабинет – моей крепостью. А мама осталась здесь, в этой однушке на окраине. Одна.
Дверь открылась со знакомым скрипом. Петли надо было смазать ещё лет пять назад. Я обещала прислать мастера. Так и не прислала.
Пахло валокордином и пирогами. Даже сейчас, когда печь было некому, запах остался. Въелся в стены за сорок лет. Обои на кухне – те же, что в моём детстве, только выцвели. Мама говорила: «Зачем менять? Они хорошие». Экономила на всём, откладывала пенсию «на чёрный день». Боялась, что станет мне обузой. Боялась попросить о помощи.
– Верочка!
Лида выглянула из кухни. Полноватая, в цветастом фартуке, руки красные от готовки. Она жила этажом выше и присматривала за мамой последние годы. Забегала по утрам, приносила еду, мерила давление. Делала то, что должна была делать я.
– Лида, спасибо, что позвонили.
– Да что ты, господи. – Она вытерла руки о передник, подошла, обняла. От неё пахло сдобой. – Зинаида Павловна всё о тебе говорила. Всё ждала. Каждый вечер к окну подходила, смотрела – не едешь ли.
Я сглотнула комок в горле. К окну подходила. Смотрела. Ждала.
– А ты приехала, – продолжала Лида. – Четыре дня назад. С тортом. Она так радовалась! Потом мне рассказывала: «Верочка приезжала, посидели, чаю попили». Светилась вся.
Посидели. Попили чаю. Час молчания. И для мамы это было – светилась вся.
– Я вещи разберу, – сказала я. Голос получился сухой, деловой. Директорский. – Квартиру надо освободить. Соцзащита звонила.
– Конечно, конечно. Ты если что – я наверху. Позови, помогу.
Лида ушла. Дверь закрылась. Я осталась одна в маминой квартире – впервые в жизни по-настоящему одна. Без её шарканья в соседней комнате. Без бормотания телевизора. Без звяканья чашек.
Тишина.
Я села на табуретку у кухонного стола. Тот же стол, за которым я делала уроки. Тот же клеёнчатый рисунок – ромашки на голубом фоне. Потёртые, выцветшие. Как всё здесь.
Мама никогда не жаловалась. Я звонила раз в неделю, иногда реже. Спрашивала «как дела», она отвечала «всё хорошо, Верочка, не переживай». Голос тихий, ровный. Я верила. Мне было удобно верить. Так проще – думать, что у неё всё хорошо, что она справляется, что моё участие не требуется. Позвонила – долг выполнен. Галочка поставлена.
Теперь галочки некуда ставить.
***
Начала с кухни. Проще всего – посуда, банки, старые кастрюли. Механическая работа, не надо думать. Руки заняты, голова пустая.
Шкафчик над плитой был забит мамиными сокровищами. Жестяные коробки из-под печенья – там она хранила пуговицы, нитки, какие-то квитанции двадцатилетней давности. Выцветшие прихватки, которые вязала сама, крючком, по вечерам. Стопка кулинарных тетрадей.
Я достала тетради, положила на стол. Пять штук, все одинаковые – в клеёнчатых обложках, когда-то ярких, теперь выгоревших. Зелёная, синяя, красная, ещё две зелёных. Последняя – почти новая, края не обтрёпаны.
Мамины рецепты. «Наполеон», «Шарлотка», «Медовик». Она всегда записывала от руки, не доверяла книгам и интернету. «В книжках врут, – говорила. – Пропорции неправильные. А я проверила, всё по граммам вымерила».
Мама была бухгалтером. Сорок лет в одной конторе, потом пенсия. Привычка к точности осталась на всю жизнь. Всё по граммам, всё по минутам. Порядок во всём.
Я открыла первую тетрадь. Круглый почерк, буквы наклонены вправо – школьный, аккуратный. Меня так же учили писать в первом классе, но у меня почерк сбился, стал мелким и острым. У мамы остался прежним.
Между страницами застрял запах корицы. Она добавляла корицу почти во всё – в пироги, в булочки, даже в компот.
«Пирог с капустой. Тесто: 2 стакана муки, 1 яйцо, полстакана кефира, щепотка соли, чайная ложка соды. Начинка: капуста жареная, 2 яйца, соль. Выпекать 40 минут при 180 градусах».
Я перевернула страницу. Ещё рецепт. И ещё. Простые, домашние, знакомые с детства. Я могла бы читать их как поваренную книгу, вспоминать вкусы из прошлого.
А потом я увидела другое.
Между «Пирогом с яблоками» и «Творожной запеканкой» – несколько строчек совсем другого содержания. Тот же почерк. Та же синяя ручка. Но слова – не про муку и яйца.
«15 марта 2007. Сегодня позвонила. Говорили три минуты. Спросила, как дела. Я сказала – хорошо. Она торопилась. Но позвонила – и то хорошо».
Я замерла.
Перевернула страницу. После «Сырников» – ещё запись.
«23 мая 2007. Сегодня не позвонила. День рождения внука. У неё хлопоты. Наверное, забыла про меня. Но это ничего. Потом позвонит».
Внук. Никита. Сын моей сестры, которая уехала в Германию пятнадцать лет назад и почти не поддерживает связь. Мама и про неё, наверное, писала.
Я отложила тетрадь. Взяла вторую, третью. Везде одно и то же: рецепты – и между ними короткие записи. Даты, события. Учёт.
Мама вела учёт моих звонков. Моих приездов. Моего молчания.
Семнадцать лет. Пять тетрадей.
Я начала читать.
***
Первые записи – почти нейтральные. Констатация фактов.
«4 июля 2007. Приезжала. Привезла лекарства. Посидели полчаса. Торопилась на работу».
«19 августа 2007. Позвонила. Спросила про давление. Давление нормальное, сказала ей. Обрадовалась».
«1 сентября 2007. Не позвонила. Первое сентября, у неё много дел. Линейка, дети, родители. Понятно».
Мама оправдывала меня. В каждой записи – объяснение. Понятно. Ничего. Конечно, она занята. У неё работа.
Но чем дальше я читала, тем короче становились записи. И тем меньше в них было оправданий.
«3 октября 2008. Не позвонила».
«17 ноября 2008. Не приехала на день рождения. Прислала деньги переводом».
«25 декабря 2008. Позвонила. Поздравила с наступающим. Сказала – приедет после праздников. Не приехала».
После праздников. Я помнила. Тогда были проблемы с аттестацией, комиссия из министерства. Не до мамы. Потом – просто забыла.
А она ждала.
«8 июня 2009. Сегодня она сказала, что ненавидит меня. Я обещала не вмешиваться. Наверное, надо было промолчать про её мужа. Но он бил её, я знала. Соседка рассказала. Я не могла молчать. Но она сказала – ненавижу. Больно».
Про Виталика. Я помнила этот разговор. Мама приехала без предупреждения, увидела синяк у меня на руке, начала расспрашивать. Я разозлилась, наорала на неё. Сказала – не лезь, сама разберусь, ненавижу, когда ты лезешь в мою жизнь.
Через три года я развелась. Виталик пил, распускал руки. Мама была права с самого начала. Но я этого так и не сказала ей. Ни разу не извинилась за те слова.
«12 декабря 2010. Приезжала. Привезла продукты. Торопилась. Даже чай не попила. Сказала – некогда, отчёты. Ушла через десять минут. Я смотрела в окно, как она садится в машину. Не обернулась».
Не обернулась. Я не помнила этого дня. Для меня он был одним из сотен – заехать, сбросить продукты, уехать. Для мамы – записью в тетради. Одной из сотен.
«3 февраля 2012. Позвонила, плакала. Сказала, что разводится. Виталик ушёл к другой. Я хотела приехать, обнять, побыть рядом. Она не разрешила. Сказала – справлюсь сама. Не хочет, чтобы я видела её слабой. Господи, она же моя дочь. Какая разница».
Я сжала переносицу. Глаза жгло.
Я не разрешила ей приехать. Мне было стыдно – она столько раз говорила про Виталика, а я не слушала. Не хотела признавать, что мама была права. Не хотела её жалости. Гордость. Глупая, ненужная гордость.
А она хотела просто обнять.
«14 марта 2014. Сегодня не позвонила на день рождения. Четвёртый раз подряд. Может, забыла, какое число. Она всегда забывала даты. Ещё в школе».
Она оправдывала меня даже тогда. Даже на четвёртый раз подряд.
Но это было только начало.
***
«22 марта 2015. Позвонила. Через восемь дней после дня рождения. Извинилась, сказала – работа, закрутилась. Я сказала – всё хорошо, Верочка, не переживай. Она поверила. Ей удобно верить».
Ей удобно верить.
Мама знала. Знала, что я отмахиваюсь. Знала, что мне удобно думать, будто у неё всё хорошо. Но молчала. Не упрекала. Говорила своё вечное «всё хорошо» – и я цеплялась за это, как за индульгенцию.
«7 мая 2016. Приехала. Была какая-то чужая. Смотрела в телефон всё время. Я спросила – что случилось? Сказала – ничего, просто устала. Потом уехала. Пробыла сорок минут».
Сорок минут. Я даже не помнила этого визита. Один из многих.
«18 сентября 2016. День рождения. Не позвонила. Не приехала. Ничего. Лида принесла пирог. Хорошая Лида. Добрая».
Лида. Соседка. Она приносила пирог, пока я забывала позвонить.
«1 января 2017. Позвонила. Поздравила с Новым годом. Сказала – приеду на следующей неделе. Не приехала».
«15 марта 2017. Приехала. Сказала – мама, давай я тебя в санаторий отправлю. Я сказала – не надо, мне и здесь хорошо. Она обрадовалась. Ей не пришлось возиться с путёвками».
Обрадовалась. Что не пришлось возиться.
Я закрыла глаза. Тетрадь лежала на столе, открытая, безжалостная.
Мама видела меня насквозь. Видела мою занятость, мою усталость, моё нежелание тратить время на неё. И молчала. Улыбалась. Говорила «не надо» – чтобы мне было легче.
«9 июня 2018. Звонила. Спросила, как здоровье. Я сказала – хорошо. На самом деле плохо, давление скачет, колени болят. Но зачем её расстраивать. Она же ничего не сделает. Только скажет – сходи к врачу. И всё».
Она была права. Я бы сказала – сходи к врачу. И повесила бы трубку. Галочка: позвонила, поинтересовалась здоровьем. Всё, долг выполнен.
«18 сентября 2018. День рождения. Не позвонила. Одиннадцатый раз».
Одиннадцатый.
«4 декабря 2018. Приехала без предупреждения. Сказала – мимо проезжала. Мимо проезжала – через весь город, на окраину. Я обрадовалась, хотела накормить. Она отказалась. Посидела пятнадцать минут. Ушла».
Пятнадцать минут. Мимо проезжала. Я помнила тот день – торопилась на совещание, заскочила подписать какие-то бумаги для пенсионного. Пятнадцать минут на собственную мать.
«2 марта 2019. Позвонила. Сказала – мама, я тебя люблю. Просто так. Я расплакалась после. Она редко такое говорит. Почти никогда».
Почти никогда.
Когда я последний раз говорила маме, что люблю её? Я не могла вспомнить. Может, в тот раз, в марте девятнадцатого. Может, ещё раньше. Мне было неловко произносить эти слова вслух. Они казались слишком сентиментальными, ненужными. Ведь мама и так знает.
А она записывала: «Она редко такое говорит».
***
Тетради кончались, я брала следующую. Рецепты чередовались с болью. «Блины на молоке» – и рядом: «Сегодня приехала, но была какая-то чужая». «Курник» – и: «Не звонила три недели». «Торт "Птичье молоко"» – и: «Сегодня сказала, что у неё нет времени».
Между «Рецептом пасхального кулича» и «Маковым рулетом» я нашла запись, которая заставила меня остановиться надолго.
«25 апреля 2020. Сегодня подумала – зачем я это пишу? Зачем веду эту тетрадь? Наверное, чтобы не забыть. Когда она звонила. Когда приезжала. Если не записывать, кажется, что не было ничего. А так – вот, есть записи. Она звонила 3 марта. Приезжала 17 января. Не забыла про меня совсем. Иногда вспоминает».
Чтобы не забыть. Чтобы помнить, что я вспоминала о ней. Иногда.
Мама записывала не мои грехи – она собирала доказательства того, что я её люблю. Редкие звонки, короткие визиты – для неё это были сокровища. Она хранила их между рецептами, как фотографии в альбоме.
Только фотографии были из слов.
«12 мая 2021. Приехала. Привезла цветы на День Победы. Опоздала на три дня, но привезла. Красивые. Гвоздики. Я поставила в вазу. Стоят на окне. Смотрю на них и думаю – помнит».
Я помнила те гвоздики. Купила по дороге, в переходе метро. Замотанные в целлофан, уже подвядшие. Не выбирала – просто схватила первые попавшиеся. Для мамы они были «красивые».
«18 сентября 2021. День рождения. Не позвонила. Четырнадцатый раз. Я уже не жду. Просто записываю».
Просто записываю.
Без надежды, без обиды. Просто факт.
«10 октября 2021. Позвонила. Спросила, нужно ли чего. Сказала – ничего не нужно. На самом деле нужно было многое. Крупы кончились, лекарства дорогие, крыша потекла у соседей сверху – и у меня стена мокрая. Но зачем её напрягать. Справлюсь».
Справлюсь.
Мама справлялась одна. С мокрыми стенами, с дорогими лекарствами, с одиночеством. И не просила о помощи – чтобы не напрягать меня.
Я перевернула страницу.
«3 января 2022. Новый год отметила одна. Вера звонила 31 декабря, поздравила. Сказала – приеду после праздников. Я сказала – конечно, жду. Приехала 15 января. На два часа. Привезла конфеты».
Два часа. Конфеты. Новый год в одиночестве.
А я отмечала с коллегами в ресторане. Фотографии в соцсетях, смех, шампанское. Мама этого не видела – она не пользовалась интернетом. Только телевизор.
«7 апреля 2022. Приехала. Сказала – мама, ты плохо выглядишь. Надо к врачу. Я сказала – схожу. Не сходила. Зачем? Всё равно денег нет на лечение. Она же не даст. У неё своя жизнь».
Она же не даст.
Мама думала, что я не помогу. Даже не попросила – заранее решила за меня. Потому что я приучила её к этому. Годами. Звонками по пять минут. Визитами на полчаса. «Мне некогда, мама. У меня работа, мама. Я занята, мама».
И она перестала просить.
«18 сентября 2022. День рождения. Не позвонила. Пятнадцатый раз. Пекла себе пирог. С яблоками, по своему рецепту. Есть не хотелось. Отнесла Лиде».
***
Я дошла до последней тетради. Зелёная, почти новая. Записей меньше, почерк стал мельче – у мамы болели глаза.
«3 февраля 2023. Была у окулиста. Катаракта. Нужна операция. Дорого. Не стала говорить Вере. Что она сделает? Разволнуется, а толку никакого».
Катаракта. Я не знала.
Она не сказала мне про операцию. Решила – что я сделаю? Разволнуюсь, а толку никакого.
Мама болела, и я не знала. Потому что она не жаловалась. Потому что я не спрашивала. Потому что мне было удобно верить – всё хорошо, Верочка.
«14 мая 2023. Сделали операцию. Заплатила из отложенных. Глаза видят лучше. Наконец-то могу нормально читать и писать. Вере не говорила. Она и не спросила».
Она и не спросила.
Три слова. Как пощёчина.
Я не спросила. Не заметила, что мама стала хуже видеть. Не заметила, что она копила деньги на операцию. Не заметила ничего.
«18 сентября 2023. День рождения. Не позвонила. Шестнадцатый раз. Или семнадцатый? Надо пересчитать».
И ниже – другой ручкой, красной:
«Пересчитала. Семнадцатый».
Семнадцатый.
Семнадцать лет подряд я забывала позвонить маме на её день рождения. Иногда вспоминала через неделю, иногда через две. Иногда – вообще не вспоминала. Иногда присылала деньги, иногда – ничего.
Мама никогда не напоминала. Не обижалась. Не звонила сама, чтобы сказать: «Верочка, ты забыла». Просто записывала в тетрадь, между рецептами «Селёдки под шубой» и «Оливье».
Я закрыла глаза. Внутри было пусто и больно, как после удара под дых. Дышать трудно.
Семнадцать лет. Семнадцать раз я забыла про неё. А она считала. Вела учёт. Записывала каждый пропущенный звонок, каждую несбывшуюся надежду.
Но ни разу – ни разу! – не сказала мне ни слова.
Почему? Почему она молчала? Почему терпела? Почему не потребовала внимания, любви, заботы – того, что я должна была давать ей просто так, без напоминаний?
Я искала ответ в её записях. И не находила.
***
«25 декабря 2023. Скоро Новый год. Вера позвонила, сказала – приеду после праздников. Я сказала – конечно. Не приедет. Уже знаю. Но всё равно буду ждать. Так устроено. Ждать – это тоже жизнь».
Ждать – это тоже жизнь.
Я уронила тетрадь на стол. Руки тряслись.
Мама всю жизнь ждала. Ждала моих звонков, моих приездов, моего внимания. Ждала, пока я освобожусь, пока мне станет не всё равно, пока я вспомню о ней. И каждый раз, когда я не оправдывала её надежд, – записывала это в тетрадь. Не как обвинение. Как констатацию.
«Не позвонила. Не приехала. Не вспомнила».
Факты.
«10 января 2024. Приехала. Первый раз за полгода. Привезла продукты. Пробыла час. Сидела молча, что-то искала в телефоне. Я смотрела на неё. Красивая всё-таки. Поседела сильно. Когда успела? Ушла быстро. Сказала – дела».
Красивая всё-таки. Когда успела поседеть.
Мама смотрела на меня и видела свою дочь. Не директора школы, не занятую женщину с вечными делами. Дочь. Которая приехала. На целый час.
«8 марта 2024. Позвонила. Поздравила с праздником. Сказала – люблю тебя, мам. Я долго плакала после. Хорошие слёзы».
Хорошие слёзы.
Я помнила тот звонок. Короткий, на бегу. Поздравила – и повесила трубку. Даже не заметила, что в её голосе что-то изменилось.
Последние записи. Их осталось совсем мало.
«15 августа 2024. Плохо себя чувствую. Сердце давит. Наверное, надо к врачу. Завтра пойду».
«16 августа 2024. Была у врача. Сказал – надо обследоваться. Кардиограмма нехорошая. Но это дорого. Подожду».
Подожду.
Она ждала – и не дождалась.
«5 сентября 2024. Лида приносила пироги. Хорошая Лида. Сказала – ты бы позвонила Вере, может приедет. Я сказала – она занята. Всегда занята. Не хочу напрягать».
Не хочу напрягать.
Мама умирала – и не хотела меня напрягать.
***
Последняя страница.
Дата – четыре дня назад. За день до смерти.
Почерк слабый, буквы прыгают, наклоняются то влево, то вправо. Рука уже плохо слушалась.
Я прочитала.
Перечитала ещё раз.
И ещё.
«12 сентября 2024. Сегодня приехала. Привезла торт. "Птичье молоко" – мой любимый. Откуда узнала? Я не помню, чтобы говорила. Наверное, просто угадала. Мы сидели на кухне, пили чай. Она молчала. Я тоже молчала. Смотрела на неё. Седая прядь у виска, морщинка между бровей. Когда она так повзрослела? Кажется, только вчера была маленькая, бегала по двору, приносила мне одуванчики. А сейчас – почти пятьдесят. Взрослая женщина. Директор школы. Важный человек.
Мы сидели молча. Чай остыл. Она смотрела в окно.
Я была счастлива.
Так странно. Она не сказала ничего особенного. Не спросила про здоровье, не предложила помощь. Просто сидела рядом. Пила чай. Молчала.
И мне было хорошо.
Может, в этом и есть любовь. Не в словах. Не в звонках. Не в подарках. Просто – быть рядом. Хоть иногда. Хоть молча.
Она уехала через час. Сказала – завтра педсовет. Я помахала ей из окна. Она не обернулась.
Но это ничего.
Она приезжала. Принесла торт. Сидела со мной.
Я была счастлива».
Я была счастлива.
Торт. Молчание. Час вместе – и мама была счастлива.
Всё это время я думала, что моего молчания недостаточно. Что я должна была говорить, рассказывать, делиться. Что я виновата в том, что не находила слов, не знала, о чём разговаривать с собственной матерью.
А маме хватало просто моего присутствия.
Она не копила обиды – она копила моменты. Те редкие разы, когда я приезжала. Когда звонила. Когда была рядом – хоть молча, хоть на пять минут, хоть без единого тёплого слова. Для неё это было счастьем.
Записи о боли – между рецептами, спрятанные, тайные – были не обвинением. Они были летописью любви. Мама любила меня так сильно, что даже моё равнодушие не смогло её сломать. Она продолжала ждать, надеяться, радоваться крохам.
И молчала. Не жаловалась. Говорила «всё хорошо, Верочка».
Потому что боялась меня потерять совсем. Потому что любая крупица внимания была лучше, чем ничего. Потому что мама умела ждать – и ожидание было для неё жизнью.
Слёзы капали на страницу, размывая буквы. Я не вытирала их.
***
Тетрадь в выцветшей клеёнчатой обложке, когда-то зелёной, теперь почти серой.
Я закрыла её, прижала к груди.
Между страницами застрял запах корицы. Мамины рецепты. Мамина боль. Мамина любовь – безусловная, бесконечная, такая, которую я не заслужила. Которую не ценила. Которую принимала как должное.
Но она всё равно любила.
Даже когда я кричала, что ненавижу её. Даже когда не звонила семнадцать лет подряд в её день рождения. Даже когда приезжала на час и молчала, уткнувшись в телефон.
Даже тогда.
Я унесу эту тетрадь домой. Поставлю на полку рядом с книгами. Буду открывать иногда – читать рецепты. «Наполеон», «Шарлотка», «Медовик». И между строк – мамин голос, тихий и терпеливый. Мамино ожидание, бесконечное, как время. Мамина любовь, которая никогда не просила ничего взамен.
Я встала. За окном темнело. Сентябрь, вечер приходит рано.
Квартира пахла валокордином и пирогами. Герань на подоконнике, клеёнка в ромашках, старые обои. Всё то же, что в детстве. Только мамы больше нет.
Я подошла к окну. То самое окно, из которого она смотрела каждый вечер – не еду ли я. Подходила, ждала, надеялась. И записывала потом в тетрадь: «Не приехала».
– Прости меня, мама, – сказала я вслух. Голос дрогнул. – Прости, что так поздно поняла. Прости, что не звонила. Не приезжала. Не говорила, что люблю.
Тишина в ответ. Но тишина другая – не пустая. Тёплая. Как будто мама всё ещё здесь, как будто слышит, как будто кивает своим тихим кивком.
Как будто говорит своё вечное:
«Всё хорошо, Верочка. Не переживай. Ты приехала – и это главное».
И теперь – теперь я ей поверила.
Я прижала тетрадь к груди и вышла из квартиры. Дверь скрипнула – те самые несмазанные петли.
На улице пахло осенью и дождём. Я села в машину, положила тетрадь на пассажирское сиденье.
Между страницами застрял запах корицы.
Мама любила корицу.
И меня. Несмотря ни на что.