ПОСЛЕДНИЙ ОТРЯД
ГЛАВА ПЕРВАЯ. ТРИ КРЕСТА
Звонок раздался, когда я пытался забить гвоздь в стену, чтобы повесить старые часы. От неожиданности молоток соскользнул, и я чуть не отправил себе указательный палец в небытие. Выругался сапожным образом, отложил инструмент и поднял трубку.
— Стахов, — сказал я, прижимая телефон к уху плечом и разглядывая распухшую фалангу.
— Виктор Сергеевич? Это Анна Гордеева. Мы… мы встречались в прошлом году по делу о пропаже документов в садоводстве.
Память — штука избирательная. Но этот голос я вспомнил сразу: низкий, немного хрипловатый, без тени сомнений в каждом слове. Женщина лет пятидесяти, директор частной школы. Тогда я помог ей найти папку с личными делами учеников, которую «потерял» недовольный учитель. Дело было пустяковое, но она заплатила щедро.
— Помню, Анна Викторовна. Какими судьбами?
— Мне снова нужна ваша помощь. Только это… — она сделала паузу, и в этой паузе повисла такая тяжесть, что я инстинктивно выпрямился, — это не про документы. Это про моего сына. И его друзей. Они пропали.
Я сел на табурет, отодвинув молоток.
— Когда? Где?
— Трое суток назад. Они поехали на велосипедах на старую базу отдыха за рекой. «Берёзка», она называлась. Пионерлагерь когда-то. С тех пор как закрылся лет десять назад, там никто не бывает. Они… они любят такие места. Исследовать заброшки. Снимать на телефон. Обещали вернуться к вечеру. Не вернулись. Нашли их велосипеды у ворот. А их… нет.
— Вызывали полицию?
— Вызывала. Приехал участковый, осмотрелся. Сказал — подростки, наверное, ушли гулять дальше, напились где-то, спят в лесу. Мол, само найдёмся. Но, Виктор Сергеевич… — её голос дрогнул, впервые за всё наше знакомство, — я знаю своего сына. Максим — ответственный мальчик. Он бы позвонил. Он бы предупредил. И его друзья — Павел и Илья — тоже не дураки. С ними пропали три телефона. Все три не отвечают. Выключены. И ещё… я ездила туда сама. После милиции. И я чувствовала… это сложно объяснить.
— Попробуйте.
— Там очень тихо. И птицы не поют. И комаров нет. И воздух… тяжёлый. Будто перед грозой, только небо чистое. И я нашла вот это. Возле одного из корпусов.
Она прислала на телефон фотографию. На земле, в рыжей хвое, лежали три креста. Не нарисованные, не вырезанные — выложенные из мелких серых камешков. Аккуратные, ровные, будто сделаны по линейке. И свежие — вокруг не было ни травинки, ни веточки, нарушающей симметрию.
Ледяная мурашка пробежала по моему позвоночнику. Я видел такие знаки раньше. В другом деле, в другом лесу. Там они были выложены из палочек перед домом старухи-знахарки, у которой пропала соседская девочка. Девочку нашли живой, но с пустыми глазами. А старуха говорила, что это «метки для тех, кто идёт за душой».
— Я вызову участкового ещё раз, — сказала Анна, и в её голосе снова появилась сталь. — Но мне нужен человек, который не будет списывать на «подростковый бред». Мне нужен человек, который верит в то, что зло иногда имеет конкретный адрес. И я готова заплатить. Любые деньги.
Я посмотрел на свои часы, которые так и не оказались на стене. На календарь, где завтра был отмечен дежурством на складе. На палец, который начинал багроветь.
— Ладно, Анна Викторовна. Я заеду к вам через час. Детализируем всё. А пока — ни шагу на ту базу. И никому не говорите про эти кресты. Особенно полиции.
— Почему?
— Потому что они или засмеют, или начнут официальное расследование, и тогда мы уже ничего не сможем сделать по-тихому. А время, как я понимаю, на исходе.
Она молча согласилась. Я бросил трубку, сунул палец под холодную воду и начал собирать вещи.
Час спустя я сидел в её уютной, пахнущей кофе и книгами гостиной. Анна Викторовна выглядела постаревшей на десять лет. Передо мной лежали распечатанные фотографии трёх мальчишек: Максим, высокий, худощавый, с умными глазами; Павел, коренастый, с открытой улыбкой; Илья, веснушчатый, в очках. Обычные ребята пятнадцати-шестнадцати лет. Рядом — карта местности, схема лагеря «Берёзка», которую она нашла в интернете.
— Лагерь закрыли в 2012-м, — объясняла она, показывая пальцем. — Финансирование кончилось. Стоял заброшенным, потом его выкупил какой-то ООО, собирались перестроить в эко-отель, но что-то не срослось. Сейчас он в частной собственности, но заброшен. Территория огорожена, но забор местами повален. Велосипеды нашли здесь, у центральных ворот.
— А что за история у этого места? До лагеря?
Она пожала плечами.
— Не знаю. Кажется, там был просто лес. Место глухое, но красивое — сосны, речка, озеро. Почему именно там построили лагерь… не в курсе.
Я записал всё, взял фотографии и карту.
— Хорошо. Я поеду туда сегодня, пока светит солнце. Осмотрюсь. У вас есть какая-то их вещь? Из одежды? Лучше та, что была на сыне в последний раз.
Она кивнула, вышла и вернулась с тёмно-синей толстовкой.
— Он любил эту кофту. Надел её в тот день.
Я взял толстовку. Ткань была мягкой, пахла стиральным порошком и чем-то ещё — подростковым потом, древесным дымом, жизнью. Этот запах был важнее любых слов. Он делал историю реальной.
— Я позвоню, как только что-то узнаю. И помните — никого туда.
Дорога до «Берёзки» заняла около часа. Последние пять километров — разбитая грунтовка, ведущая вглубь соснового бора. Воздух в машине становился всё прохладнее и гуще. Я припарковался в полукилометре от лагеря, заросшая поляна служила импровизированной стоянкой. Дальше пошёл пешком.
Лагерь предстал передо мной как типичный советский аттракцион упадка: покосившиеся ворота с облупившейся надписью «Добро пожаловать!», за ними — аллея, заросшая травой по пояс, и ряд одноэтажных кирпичных корпусов с пустыми глазницами окон. Крыши некоторых провалились. Всё было окрашено в унылые, выцветшие цвета: грязно-голубой, болотный зелёный. Тишина стояла абсолютная, как и описывала Анна. Ни птиц, ни стрекот насекомых. Только шелест сосен на ветру, далёкий и безразличный.
Я прошёл через ворота. Под ногами хрустел битый кирпич и стекло. Воздух пах сыростью, плесенью и… сладковатой гнилью. Как от забытых в погребе овощей. Я направился к тому корпусу, возле которого были найдены каменные кресты. Корпус №4, «Солнечный».
Кресты были на месте. Три аккуратных серых узора на бурой земле. Я присел на корточки, не трогая их. Камни были обычными, речными, гладкими. Таких полно в ближайшем ручье. Но их расположение… Оно было слишком точным. Словно сделано не руками человека в панике, а неким механизмом. Или чем-то, что понимает символизм, но не понимает хаоса живой природы.
Я сфотографировал их со всех углов, затем огляделся. Корпус был в относительно хорошем состоянии. Дверь висела на одной петле. Я зашёл внутрь.
Там царил полумрак. Лучи солнца, пробиваясь через разбитые окна, выхватывали из темноты пыльные танцевальные следы на полу, облупленные стены с остатками плакатов («Береги природу!»), сломанные табуретки. И был запах. Тот же сладковато-гнилостный, но здесь он был гуще, почти осязаемым.
Я прошёл по коридору, заглядывая в бывшие спальни. Всё было пусто и однообразно. До тех пор, пока я не зашёл в комнату в самом конце.
Она отличалась. Во-первых, в ней было чисто. Пол подметён, паутины с углов сняты. Во-вторых, на подоконнике стояли три пластиковых стакана. Пустых. Рядом лежала смятая пачка дешёвых чипсов. А на одной из двухъярусных кроватей была развёрнута спальник. Ярко-синий, современный. Не из восьмидесятых.
Я подошёл ближе. Спальник был холодным, но не сырым. Значит, использовался недавно. Я осмотрел его. Ни меток, ни карманов. Но под подушкой — вернее, под свёрнутой в её роли курткой — я нащупал что-то твёрдое. Телефон. Старый, кнопочный «Нокиа». Экран был тёмным. Я нажал на кнопку питания — ничего. Села батарея или его разрядили намеренно.
Я сунул телефон в карман. Потом осмотрел стаканы. На одном, у самого края, был отпечаток губ. Детских, нежных. И рядом — едва заметное розовое пятно. Помада? Нет, слишком бледное. Лекарство? Сироп?
Мои размышления прервал звук. Негромкий, но отчётливый. Как будто где-то упал металлический предмет. Звук шёл из-за стены, из соседнего корпуса.
Я замер, прислушиваясь. Тишина. Потом — ещё один звук. На этот раз похожий на шаг. Не тяжёлый, а скорее… шаркающий. Как будто кто-то волочит ногу.
Я вышел из корпуса, стараясь ступать бесшумно. Солнце уже начало клониться к горизонту, отбрасывая длинные, искажённые тени от развалин. Шаркающий звук доносился из корпуса №3, «Речной».
Дверь туда была заколочена досками. Но одна доска отходила. Я подошёл, заглянул в щель. Внутри было темно. И снова тихо.
— Кто здесь? — громко спросил я. — Максим? Павел? Илья?
Ответом мне стало тихое, едва слышное… посвистывание. Не мелодия. Просто одинокий, тонкий звук, будто кто-то насвистывает в пустоту, не открывая рта. Он шёл из глубины корпуса.
Мой «фонарик» уже был в руке. Я отодвинул доску, протиснулся внутрь.
Корпус был планировкой похож на предыдущий, но здесь была ещё сильнее разруха. Полы проваливались, с потолка свисали клочья обоев. Свист продолжался. Он вёл меня по коридору, прямо к двери в конце, на которой висела табличка «КЛУБ».
Я толкнул дверь. Она с скрипом поддалась.
Внутри когда-то был актовый зал. Сейчас это было царство разрухи: сцена завалена обломками, стулья поломаны, на стене висел порванный портрет пионера с горном. И посередине зала, на полу, сидела девочка.
Лет десяти. Бледная, в простом синем платьице, с растрёпанными светлыми волосами. Она сидела, поджав ноги, и чертила пальцем по пыльному полу. Свист исходил от неё. Она не поднимала головы.
— Девочка, — осторожно сказал я. — Ты как здесь оказалась? Ты одна?
Она медленно подняла голову. Лицо у неё было худенькое, с большими серыми глазами. Но в этих глазах не было ни страха, ни любопытства. Была пустота. Та самая, которую я видел у той девочки много лет назад.
— Они играют в прятки, — сказала она тихим, монотонным голосом. — Но плохо прячутся. Он их уже нашёл.
— Кто нашел? Кто «он»?
— Вожатый, — ответила она и снова опустила голову, продолжая чертить по полу. — Он всегда здесь. Он следит за отрядом.
— Какой отряд? Лагерь же закрыт.
— Последний отряд, — прошептала она. — Он всегда последний. И он никогда не уезжает домой.
Она подняла руку и показала пальцем куда-то за мою спину, в угол зала. Я обернулся. В углу, в глубокой тени, стояла фигура. Высокая, худая. Не могу сказать, мужчина или женщина. Оно было одето во что-то тёмное, что сливалось с темнотой. Лица не было видно. Но я чувствовал его взгляд. Тяжёлый, холодный, липкий.
Девочка засвистела снова. Теперь в её свисте я различил мотив. Старую, забытую пионерскую песню. «Взвейтесь кострами, синие ночи…»
Фигура в углу сделала шаг вперёд. Не шаркая, а легко, бесшумно. Я поднял «фонарик».
— Стой. Не двигаться.
Оно не остановилось. Шаг. Ещё шаг. Теперь его черты стали немного чётче. Я увидел бледное, вытянутое лицо без возраста. И улыбку. Широкую, неестественную, до ушей. Как у клоунской маски.
— Вожатый всегда следит за дисциплиной, — сказала девочка сзади. — А они нарушили правила. Ушли с территории после отбоя.
Я отступил к двери, не спуская глаз с фигуры.
— Какие ещё правила?
— Не шуметь после тихого часа. Не ходить в старый лагерь. Не будить Спящего. — Она перечисляла это, как урок. — Они всё нарушили. Поэтому они теперь часть последнего отряда.
Фигура — Вожатый — была уже в трёх метрах от меня. Я увидел, что его руки слишком длинные, пальцы тонкие, как плети.
— А ты кто? — спросил я девочку, пытаясь оттянуть время.
— Я тоже была в отряде. Давно. Я не ушла домой. Никто из последнего отряда не уходит домой.
Вожатый поднял руку. Длинный палец указал на меня. И я услышал голос. Но он не шёл из горла. Он звучал прямо у меня в голове, скрипучий, как несмазанная дверь:
«Н О В Ы Й . . . Н А Р У Ш И Т Е Л Ь . . . Т Ы З Д Е С Ь . . .»
Я выстрелил. Резиновая пуля пролетела сквозь фигуру, будто сквозь дым, и со звоном ударилась о дальнюю стену. Вожатый даже не дрогнул. Его улыбка стала ещё шире.
«О Р У Ж И Е . . . Б Е С П О Л Е З Н О . . . З Д Е С Ь . . . П Р А В И Л А . . . Д Р У Г И Е . . .»
Он сделал ещё шаг. От него пахло сырой землёй, формалином и старой бумагой.
Я отступил ещё, оказавшись в дверном проёме. Девочка сзади вдруг засмеялась. Тоненько, безрадостно.
— Беги, — сказала она. — Беги, пока он не решил, что ты тоже нарушил правила.
Я не стал дожидаться второй подсказки. Я развернулся и побежал. Не оглядываясь. Через коридор, через щель в досках, на улицу. Солнце уже почти село, окрашивая руины в кроваво-красный свет. Я бежал к воротам, спотыкаясь о кочки, чувствуя на спине тот самый леденящий, безразличный взгляд.
Я вырвался за ворота и бежал ещё сотню метров, пока не достиг своей машины. Запрыгнул внутрь, захлопнул дверь, завёл двигатель. Только тогда рискнул обернуться.
Лагерь «Берёзка» стоял в вечерних сумерках, тихий и безжизненный. Никаких фигур в воротах. Никакой девочки.
Но на лобовом стекле, прямо передо мной, лежал маленький серый камешек. Совершенно сухой, хотя вокруг всё было в вечерней росе.
Я стряхнул его, выехал на грунтовку и поехал прочь, давя на газ. В кармане тяжело стучало о бедро найденное «Нокиа». И в голове звучал скрипучий голос:
«П Р А В И Л А . . . Д Р У Г И Е . . .»
Я понимал, что вернуться туда с полицией — бессмысленно. Они ничего не увидят. Ни Вожатого, ни девочку. Только руины. Мне нужны были другие союзники. И другая информация.
Нужно было узнать, что же это за «старый лагерь» и кто такой «Спящий». И что за «последний отряд», который никогда не уезжает домой.
И самое главное — как нарушить эти чёртовы правила, чтобы вытащить оттуда троих живых мальчишек. Пока не стало поздно.
ГЛАВА ВТОРАЯ. АРХИВ КОШМАРА
Первым делом я поехал не домой, а к Льву. Мой друг-антрополог жил в старом профессорском доме ближе к центру. Когда я, запыхавшийся, ввалился к нему в полутемный кабинет, заваленный книгами и странными артефактами, он лишь поднял бровь, снимая очки.
— Виктор. По твоему лицу вижу — наступил на грабли мироздания. Опять.
— Хуже, — выдохнул я, опускаясь в кресло. — Детский лагерь. Там что-то есть. Что-то, что играет по своим правилам. И оно забрало троих подростков.
Я выложил ему всё: историю Анны Гордеевой, каменные кресты, телефон, встречу с девочкой-призраком и Вожатым. Лев слушал, не перебивая, его лицо становилось всё серьёзнее. Когда я закончил, он долго молчал, перебирая чётки из тёмного дерева.
— «Последний отряд», — наконец произнёс он. — Знакомая концепция. В фольклоре детских учреждений — особенно лагерей и интернатов — часто встречается мотив «группы, которая не ушла». Обычно это связано с трагедией: пожар, наводнение, болезнь. Души детей привязываются к месту, образуя своеобразный «эгрегор». Но твоё описание… оно более структурированное. Там есть свой лидер, свои законы. Это не просто призраки. Это институция.
— Институция из мёртвых детей?
— Из воспоминаний о них. Из страха, из чувства вины, из несбывшихся надежд. Места, где сконцентрированы сильные эмоции детей, особенно в закрытых системах, могут кристаллизоваться в нечто… самоорганизующееся. Твой «Вожатый» — это, вероятно, проекция авторитарной фигуры, может, реального человека, а может, собирательный образ надзирателя. Он обеспечивает порядок. А правила… правила — это ключ. Они не случайны.
— «Не будить Спящего». Кто это?
— Ядро. Источник. Возможно, та самая изначальная трагедия, породившая это место-призрак. Если мальчишки его «разбудили»… — Лев развёл руками. — Нужно узнать историю лагеря. Не официальную, а подлинную. Трагедии часто замалчивали.
— Лагерь назывался «Берёзка». Закрыли в 2012-м.
— Мало. Нужно узнать, что было до него. Ты сказал, девочка упомянула «старый лагерь». Возможно, на том месте был другой, более ранний. Может, ещё с довоенных или послевоенных времён. Такие места наслаиваются, как пласты. Самый нижний — самый токсичный.
Я позвонил Анне Викторовне, попросил срочно найти любого бывшего сотрудника «Берёзки». Лев тем временем полез в свои архивы и интернет.
Через час у нас была первая зацепка. Анна разыскала телефон сторожихи, которая работала на кухне лагеря с семидесятых до закрытия. Её звали Валентина Семёновна.
Я позвонил, представился родственником одного из пропавших мальчиков. Старушка, судя по голосу, была напугана.
— Опять? — прошептала она. — Господи, опять…
— Валентина Семёновна, что значит «опять»? Такое уже случалось?
Тишина. Потом тяжёлый вздох.
— Приезжайте. Только… только не говорите никому, что ко мне ходили.
Её дом оказался старой двухкомнатной хрущёвкой на окраине города. Сама она — маленькая, сгорбленная женщина с руками, искорёженными артритом. Она впустила нас с Львом, задернула занавески, будто боялась, что за нами следят.
— Садитесь. Рассказывайте, что случилось.
Я показал фотографии мальчиков. Она взглянула и закрыла глаза.
— Бедные детки… В лапы к нему попали.
— К кому, Валентина Семёновна?
— К Спящему. К Старому вожатому. — Она перекрестилась. — Я думала, с закрытием лагеря всё кончится. Ан нет. Место проклятое. Оно никуда не делось.
— Расскажите с самого начала. Что там было?
Она заварила чай, долго молчала, собираясь с мыслями.
— Я пришла работать в «Берёзку» в 1974 году. Тогда лагерь был новый, только построили. Место красивое. Но старики из ближайшей деревни косо смотрели. Говорили, не надо было там строить. Раньше, до войны, там был лагерь другой. Не пионерский. Трудовой. Для «малолеток», как тогда говорили. Беспризорников, сирот. Условия, говорят, были жуткие. Дети много болели, умирали. А в войну там вообще лазарет был, потом — детдом для детей репрессированных. Место много горя повидало.
— А что случилось в пионерлагере?
— Случалось. Дети пропадали. Не всегда. Раз в несколько лет. Особенно в семидесятые и восьмидесятые. Найдут вещи у озера, а ребёнка нет. Или в лесу. Или просто не выходит на перекличку. Искали, конечно. Не находили. Списывали на несчастные случаи, на побеги. Но мы, работники, знали. Не побеги это были.
— А что?
— Они уходили в старый лагерь. — Она понизила голос до шёпота. — Его корпуса стояли в глубине леса, в километре от наших. Разрушенные, страшные. Дети туда иногда забегали, из озорства. Но некоторые… некоторые не возвращались. А те, кого находили… — она содрогнулась, — они были не те. Молчаливые, с пустыми глазами. Как будто души у них не было. Потом их забирали родители, и мы больше о них не слышали.
— А кто такой Спящий?
Валентина Семёновна побледнела.
— Легенда такая была. Говорили, что в самом первом, довоенном лагере был начальник. Жестокий, строгий. Фанатик порядка. Дети его боялись как огня. И будто бы он не умер, когда лагерь расформировали. Он там остался. Заснул в тех руинах. И ждёт, когда его разбудят, чтобы снова навести свой порядок. Только порядок его… не для живых.
— И «последний отряд»?
— Это те, кого он забрал. Те, кто нарушил правила. Они становятся его «отрядом». Вечными пионерами. Никогда не стареют, никогда не уходят. А он — их вечный Вожатый.
Лев, слушавший всё это с каменным лицом, спросил:
— А были ли какие-то конкретные правила, которые нельзя нарушать? Кроме «не ходить в старый лагерь»?
— Да. Их даже на стенде писали, в шутку, но… — она задумалась. — Не шуметь после отбоя. Не одному ходить в лес. Не купаться без дозволения. И главное… главное — не будить Спящего. Это все знали. Как мантру.
— И как его можно разбудить?
— Не знаю. Говорили, если в старом лагере, в его бывшем кабинете, пройти в полночь и назвать его имя… или громко крикнуть. Но имени его никто не помнил. Звали просто — Старый вожатый.
Я посмотрел на Льва. В его глазах читалось то же, что и у меня: нам нужно было идти в старый лагерь. Искать кабинет. И понять, как вытащить мальчишек из «последнего отряда».
Поблагодарив Валентину Семёновну, мы вышли.
— План? — спросил Лев, когда мы сели в машину.
— У нас есть телефон одного из ребят, — сказал я. — Нужно его зарядить, проверить. Может, там есть фото, видео, записи. Они что-то снимали. А потом… потом надо ехать обратно. Ночью.
— Это безумие.
— Это единственный способ. Они нарушили правила. Значит, по логике этого места, они теперь принадлежат ему. Чтобы их забрать, нужно либо разрушить саму структуру, либо… нарушить правила ещё раз, но так, чтобы отменить предыдущее нарушение.
— То есть разбудить Спящего и победить его?
— Или договориться, — мрачно пошутил я. — Предложить обмен. Может, ему нужна не детская душа, а что-то ещё.
Лев покачал головой, но не стал спорить. Он понимал, что другого пути нет.
Мы поехали ко мне. Я поставил телефон на зарядку. Через полчаса экран ожил. Пароля не было. Я открыл галерею.
Последние фотографии и видео были датированы днём исчезновения. Сначала обычные снимки: ребята у ворот, в корпусах, смеются. Потом видео: они идут по лесу, шутят. Павел говорит: «Говорят, тут старый лагерь есть. Полный призраков!» Максим отвечает: «Да ладно, страшилки для малышей».
Камера показывает их продвижение вглубь леса. Тропа, заросшая папоротником. Развалины кирпичных фундаментов. Полуразрушенное здание с обвалившейся крышей — видимо, тот самый старый лагерь. Они заходят внутрь. Темно, пыльно. Фонарики выхватывают обрушенные перегородки, сгнившие нарды.
— Смотрите, — говорит Илья. — Табличка.
Камера наводится на ржавую табличку, едва висящую на гвозде. На ней выцарапано: «КАБИНЕТ НАЧ. ЛАГЕРЯ».
— Заходим? — слышен взволнованный шёпот Павла.
— А чего бояться? — Максим толкает дверь. Она с скрипом открывается.
Внутри — маленькая комната. Стол, стул, развалившийся шкаф. На стене висит портрет. Не Ленина, а какого-то сурового мужчины в гимнастёрке. Лица не разобрать — краска облупилась.
И тут Илья, самый тихий из них, говорит:
— Ребята, а давайте… давайте его разбудим.
— Кого?
— Спящего. Ну, как в легенде. Просто позовём. Для прикола.
— Ты дурак? — говорит Павел, но в его голосе слышен азарт.
— Да ладно, чего бояться? Макс, включай запись. Сейчас будет эпично для тиктока.
Максим смеётся, направляет камеру на портрет. Илья делает шаг вперёд, набирает воздуха и кричит во всю глотку:
— Эй, Старый вожатый! Просыпайся! Пора на линейку!
Тишина. На видео видно, как они замирают, прислушиваясь. Ничего.
— Видишь? Фигня всё это, — говорит Павел, но в его голосе слышно облегчение.
И в этот момент камера дёргается. Слышен странный звук — как будто где-то далеко хлопнула дверь. Или вздохнуло что-то очень большое. Свет фонарика начинает мерцать.
— Что это? — испуганно шепчет Илья.
— Не знаю. Пошли отсюда. Быстро.
Они разворачиваются, бегут к выходу. Камера трясётся, снимает пол, ноги. Слышно их тяжёлое дыхание. Они выскакивают из здания, бегут по лесу. И вдруг Максим, который снимает, оборачивается, направляя камеру назад.
В проёме двери разрушенного корпуса стоит фигура. Высокая, тёмная. И с неё словно стекает тень, заливая всё вокруг. Фигура делает шаг вперёд.
Раздаётся крик Павла: «Беги!»
Видео обрывается. Последний кадр — мелькающие деревья и далёкий, леденящий свист. Тот самый, что я слышал от девочки.
Я опустил телефон. В комнате повисла тяжёлая тишина.
— Они его разбудили, — тихо сказал Лев. — Идиоты.
— Они дети, — поправил я, но без злости. В их браваде сквозила та самая подростковая беспечность, которая и толкает на глупости. — Они не знали, что играют с огнём, который не просто жжётся, а пожирает душу.
— Что будем делать? Видео — это доказательство, но не для полиции. Для нас же оно чётко даёт цель. Нужно идти туда, в старый лагерь. В тот кабинет.
Я кивнул, глядя на экран, где замер последний кадр. Фигура в дверях казалась теперь ещё более зловещей.
— Нужно ехать. Сейчас. Пока не прошла полночь. Если «Спящий» теперь активен, возможно, он там. И с ним — мальчишки.
— А план? Просто войти и сказать «отпустите их»?
— План такой, — я вздохнул. — Мы нарушаем главное правило. Мы идём туда, куда нельзя. Мы шумим. Мы делаем всё, что запрещено. И предлагаем сделку.
— Какую?
— Обмен. Место жаждет душ, верно? Оно питается детским страхом, тоской. А что, если предложить ему что-то более… насыщенное? Взрослый страх. Взрослая боль. Вина. У меня этого добра накопилось.
Лев посмотрел на меня с тревогой.
— Виктор, это опасно. Ты можешь сам остаться там.
— Риск есть. Но я не позволю ещё трём семьям потерять детей. Я уже… — я замолчал, потом закончил: — Я уже слишком много потерял из-за собственного бездействия в прошлом.
Он понял. Не стал спрашивать. Просто кивнул.
— Тогда поехали. Но я иду с тобой.
Я хотел возражать, но увидел решимость в его глазах. Лев был учёным, но не трусом. И его знания могли пригодиться.
Мы собрали снаряжение: мощные фонари, рации, скотч (никогда не знаешь, зачем, но он всегда выручает), ножи, соль (старое суеверие), и я, после секундного колебания, взял не «фонарик», а старый, но настоящий пистолет ПМ, который хранил в сейфе на крайний случай. Пули были обычные. Вряд ли они помогут против призрака, но против чего-то более материального — да.
В 23:00 мы были на окраине леса. Ночь была тёмной, безлунной. Холодный ветер гудел в вершинах сосен. Мы шли по едва заметной тропе, которую разглядели на дневных снимках. Лес вокруг казался живым и враждебным. Каждое шуршание, каждый треск ветки заставлял вздрагивать.
Через сорок минут мы вышли на поляну со старыми развалинами. Старый лагерь. Он был меньше, мрачнее, чем «Берёзка». Не кирпич, а тёмное, почерневшее дерево и камень. Корпуса почти сравнялись с землёй. Только одно здание, то самое с кабинетом, стояло ещё более-менее целым.
Мы подошли к нему. Дверь в подъезд висела открытой. Из темноты тянуло ледяным сквозняком и тем самым сладковато-гнилым запахом.
— Готов? — прошептал я Льву.
Он кивнул, в руках у него был не только фонарь, но и диктофон — для записи аномалий.
Мы зашли внутрь.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ПРОТОКОЛ КОШМАРА
Внутри пахло временем, остановившимся в середине прошлого века. Пыль, гнилое дерево, и что-то ещё — сладковатый, лекарственный запах, как в заброшенной аптеке. Фонари выхватывали из мрака длинный коридор с покосившимися дверями. На стенах кое-где сохранились остатки объявлений, написанных от руки: «График дежурств», «Распорядок дня». Буквы были выведены жёстким, бездушным почерком.
— Кабинет должен быть в конце, — тихо сказал Лев, сверяясь с планом на телефоне. — Согласно типовой планировке таких учреждений.
Мы двинулись вперёд, стараясь ступать как можно тише, хотя это казалось глупым — если что-то здесь было, оно уже знало о нашем присутствии. С каждой дверью, мимо которой мы проходили, холод усиливался. Из-под одной двери, в трещине между рассохшимися досками, я увидел слабый мерцающий свет. Не фонаря. Скорее, как светлячки, или тлеющие угли. И услышал шёпот. Детский, нараспев, хором:
«Мы весёлые ребята,
Наш отряд всегда в строю.
Не боимся мы упасть,
Станем крепко на землю…»
Слова старой, искажённой пионерской речёвки леденили душу. Лев схватил меня за рукав, показывая глазами: «Идём дальше». Мы не могли отвлекаться на каждое привидение. Наша цель была в конце.
Дверь в кабинет начальника лагеря была массивной, дубовой, с выщербленной табличкой. Она была приоткрыта. Из щели лился тот же фосфоресцирующий свет.
Я кивнул Льву, взял ПМ в одну руку, фонарь — в другую, и плечом толкнул дверь. Она бесшумно распахнулась.
Комната была не такой разрушенной, как остальные. Здесь сохранилась мебель: огромный дубовый стол, стул с высокой спинкой, книжные полки с папками, покрытыми вековой пылью. На стене висел тот самый портрет, который ребята сняли на видео. Теперь, при свете наших фонарей, я разглядел лицо. Мужчина лет сорока, с жёстким, бескомпромиссным лицом, коротко стриженный, в гимнастёрке образца сороковых годов. Глаза на портрете смотрели прямо на зрителя, и в них была та самая пустота, что и у девочки в корпусе. И улыбка. Тонкая, едва заметная, но оттого ещё более зловещая.
В центре комнаты, на полу, лежали трое. Максим, Павел и Илья. Они были в своих куртках и джинсах, казались спящими. Их груди едва заметно поднимались. Живые. Но вокруг них, по периметру, стояли другие.
Дети. Разных возрастов, от восьми до пятнадцати. Одеты в странную смесь одежды разных эпох: гимнастёрки, пионерская форма семидесятых, современные футболки. Их лица были бледными, восковыми, глаза закрыты. Они стояли абсолютно неподвижно, как солдаты на посту, образуя круг. «Последний отряд».
А за столом сидел Он.
Тот, кого они назвали Старым вожатым, а Валентина Семёновна — Спящим. Он не был скелетом в лохмотьях. Он выглядел… цельным. Мужчина в хорошо отутюженной гимнастёрке, с начищенными до блеска сапогами. Его руки, крупные, с узловатыми пальцами, лежали на столе. Голова была опущена. Казалось, он спит.
Но я чувствовал, что это не так. Комната была наполнена его присутствием. Воздух гудел от подавленной воли, от безумного, слепого порядка. Это место было его телом, а эти дети — его кровью.
— Он… материализовался, — прошептал Лев, и в его голосе был не столько страх, сколько научное изумление. — Концентрация психоэнергетического поля колоссальна. Он стал ядром всей аномалии.
— Как его разбудить окончательно? — спросил я, не отрывая глаз от фигуры за столом.
— Он уже не спит. Он ждёт.
Как будто в ответ на эти слова, голова Вожатого медленно поднялась. Он открыл глаза. Они были тёмными, как две бездонные колодцы, и в них не отражался свет наших фонарей. Он смотрел не на нас, а куда-то сквозь нас, в какую-то свою, вечную реальность.
— Нарушители, — раздался голос. Он не исходил из его рта. Он был вокруг, в самой древесине стен, в пыльном воздухе. Голос был низким, металлическим, лишённым интонаций. — Вы встали на пороге порядка. Вы принесли с собой хаос.
— Мы пришли за ними, — сказал я твёрдо, указывая на мальчишек. — Отпустите их.
Вожатый медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по нам, и я почувствовал ледяное прикосновение где-то глубоко внутри черепа.
— Они нарушили Устав. Статьи 7, 12 и 15. Самовольная отлучка с территории, посещение запретной зоны, нарушение тишины в неположенное время. Наказание — включение в состав Постоянного отряда. Исправление через дисциплину и служение общему делу.
— Какому делу? — вступил Лев, его голос дрожал, но он держался. — Лагерь закрыт. Дела нет.
Чёрные глаза вожатого медленно переместились на него.
— Дело — вечно. Порядок — вечен. Пока есть те, кто помнит правила, пока есть те, кто их нарушает, дело продолжается. Мы — последний отряд. Мы — те, кто сохранит устав, когда все остальные забудут. Мы — вечные часовые.
— Это безумие, — сказал я. — Они живые. Им нужно домой.
— Дом — там, где порядок. Здесь — порядок. Они научатся. Как научились другие.
Одновременно все дети в круге открыли глаза. Пустые, безжизненные глаза. Они повернули головы и уставились на нас. В комнате стало тихо, лишь слышалось тяжёлое, редкое дыхание трёх лежащих мальчишек.
Я понял, что переговоры бессмысленны. Эта сущность мыслила категориями устава, статей, наказаний. Она была не злой — она была бюрократической. Адским чиновником от кошмара.
Нужно было нарушить её правила самым фундаментальным образом.
— Лев, — тихо сказал я, не отводя глаз от Вожатого. — Устав. Он основан на дисциплине и страхе. Что ломает дисциплину?
— Паника. Хаос. Непредсказуемость, — так же тихо ответил Лев.
— А что противоположно страху?
Лев задумался на секунду.
— Бесстрашие? Нет… Радость. Или… любовь.
У меня не было с собой радости. Но у меня было кое-что другое. Я вспомнил слова, сказанные Льву раньше: взрослая боль. Взрослая вина. Страх, отточенный годами. Эмоциональная гремучая смесь, которой не было у этих детей. Их страх был чистым, острым. Мой — старым, гнилым, ядовитым.
Я сделал шаг вперёд, нарушая невидимую границу круга. Дети-часовые повернулись ко мне всем корпусом. От них повеяло холодом могилы.
— Статья… какая там у вас следующая? — сказал я громко, с вызовом. — Статья для тех, кто пришёл вытащить своих из этого ада? Для тех, кто не боится вашего картонного порядка?
Вожатый медленно поднялся из-за стола. Он был высоким, более двух метров, и его тень, отбрасываемая странным светом комнаты, поползла по стене, принимая уродливые, нечеловеческие очертания.
— Статья 1. Неповиновение воле начальника лагеря. Высшая мера.
— Высшая мера? — я рассмеялся, и смех мой прозвучал дико и неуместно в этой ледяной комнате. — Я видел высшие меры. Настоящие. Не в сказочном лесу, а на асфальте. Это не то.
Я направил фонарь прямо ему в лицо. Он не моргнул.
— Вы охраняете правила? Я эти правила ломаю через колено. Смотри.
И я закричал. Не от страха. От ярости. От всех тех лет, когда я закрывал глаза на то, что система гнила. От всех «списанных» дел, от всех невидимых, но осязаемых мерзостей, которые я впитал за свою службу. Я выкрикивал не слова, а чистую, нефильтрованную ненависть к любому порядку, построенному на страдании. К любой системе, которая пожирает своих.
Мой крик был физической силой. Пыль на столбе взметнулась. Стекло в единственном уцелевшем окне задребезжало. Дети-часовые зашатались, как под порывом урагана. На их восковых лицах появились трещины, будто глазурь на старых фарфоровых куклах.
Вожатый не дрогнул, но его тень на стене забилась в конвульсиях. Его порядок, его железный устав, не был рассчитан на такую первобытную, хаотичную ярость. Он был рассчитан на детский страх, на подавление воли. Не на взрослый, осознанный бунт.
— ПРЕКРАТИТЬ! — прогремел его голос, и теперь в нём впервые появилась нота — не гнева, а раздражения, как у инженера, видящего, что механизм даёт сбой.
— Не прекращу! — орал я, чувствуя, как горло рвётся. — Ты хочешь порядка? Вот тебе мой порядок! Хаос! Пока я здесь, никакого твоего устава не будет! Я каждую твою статью испачкаю грязью! Каждое правило — растопчу!
Я сделал шаг к лежащим мальчишкам. Часовые попытались сомкнуть круг, но их движения стали резкими, несогласованными. Они больше не были единым организмом.
Лев, увидев это, присоединился. Он не кричал. Он начал говорить. Быстро, чётко, нараспев, как заклинание. Но это были не магические слова. Это были… теоремы. Формулы. Сложные математические и физические постулаты о нестабильности систем, о энтропии, о том, что любой порядок неизбежно стремится к хаосу. Его голос, спокойный и неумолимый, был антитезой и моему крику, и металлическому голосу Вожатого. Это была атака разума на кошмар.
Комната начала меняться. Стены поплыли, цвета смешались. Порядок, державшийся на силе воли мёртвого начальника, трещал по швам под натиском двух живых, не вписывающихся в его схему людей.
Вожатый поднял руку. Его пальцы были похожи на костяные клешни.
— ДОСТАТОЧНО.
Он не кричал. Он констатировал. И в его голосе появилось что-то новое. Усталость. Бесконечная, тысячелетняя усталость.
— Вы… неподходящий материал. Вы не поддаётесь форматированию. Вы портите… картину.
Тень его на стене начала расползаться, как чернильное пятно в воде. Дети-часовые замерли, а затем, один за другим, начали медленно опускаться на пол, как марионетки с обрезанными нитями. Их глаза закрылись. Восковые лица стали просто… лицами. Обычными, пусть и мёртвыми, детскими лицами. В них исчезла та пустота, которая сводила с ума. Осталась лишь печаль.
Сам Вожатый остался стоять. Но он больше не казался монолитом. Он выглядел старым, очень старым и изношенным. Его гимнастёрка висела на нём, как на вешалке.
— Они… уходят. Картина распадается. Без новых… нарушителей… без энергии… я не могу…
— Отпусти их, — сказал я уже спокойно, указывая на Максима, Павла и Илью. — И отпусти всех. Ваше дежурство окончено. Лагерь закрыт. Навсегда.
Чёрные глаза Вожатого смотрели в пустоту. Казалось, он что-то обдумывает. Взвешивает. Потом он медленно кивнул.
— Устав… гласит… при отсутствии кадрового состава и контингента… лагерь подлежит… расформированию.
Он обвёл комнату последним взглядом. Взглядом командира, оставляющего разгромленную позицию.
— Протокол… завершён.
И он начал рассыпаться. Не так эффектно, как в фильмах. Просто его форма потеряла чёткость, расплылась, превратилась в облачко серой пыли, которое медленно осело на его же стул и стол. Гимнастёрка опала на пол. Сапоги остались стоять рядом.
Давление в комнате исчезло. Воздух стал просто холодным и затхлым, без той удушающей сверхъестественной тяжести. Дети-призраки на полу стали полупрозрачными и начали медленно исчезать, один за другим, как утренние сны. На их лицах в последний миг, мне показалось, появилось выражение облегчения.
Лев тяжело опустился на колено, дыша как загнанная лошадь. Я подошёл к мальчишкам. Максим застонал и открыл глаза.
— Где… что? — он пробормотал, смотря на меня невидящим взглядом.
— Всё кончено, — сказал я грубо, хватая его за плечо и поднимая. — Вставайте. Пора домой.
Павел и Илья тоже пришли в себя, растерянные, испуганные, но живые. Они не помнили многого — только темноту, холод и чувство, что за ними постоянно кто-то наблюдает.
Мы вывели их из корпуса, из старого лагеря, через лес к машине. Они шли, пошатываясь, как после долгой болезни. Когда мы уже садились в «Ниву», я обернулся.
Лагерь «Берёзка» и старая территория стояли в ночной тишине. Но теперь это была просто тишина заброшенного места. Призрачная тяжесть ушла.
— Что с ним будет? — тихо спросил Лев, имея в виду Вожатого.
— Ничего, — ответил я. — Он был правилами без людей. Люди ушли — правила умерли. Просто пыль на старом столе.
Мы отвезли мальчишек в город, передали растерянной, рыдающей от счастья Анне Викторовне и другим родителям. Объяснили, что нашли их в лесу, в состоянии шока, заблудившимися. Остальное — их личная травма, с которой придётся разбираться психологам.
Участковый, узнав, что дети «найдены», лишь развёл руками: «Я же говорил, сами бы вернулись». Никаких лишних вопросов.
Через неделю я поехал на то место в последний раз. Днём. Каменные кресты у корпуса «Солнечный» исчезли. Ветер, может, или животные. А может, они просто были не нужны.
Я подошёл к развалинам старого лагеря. В кабинете начальника на столе лежала лишь куча серой пыли и пустая гимнастёрка. Я взял один из потрёпанных томов с полки — «Устав детских воспитательных учреждений, 1938 год». Листы были хрупкими, как пепел.
Я вышел, сел на крыльцо и закурил. Лес шумел обычным, живым шумом. Пели птицы.
Зло бывает разным. Иногда — клыкастым и когтистым. Иногда — тихим, ползучим, бюрократическим. Оно пишет протоколы на человеческих душах и прячется за статьями устава. Но у него есть ахиллесова пята — оно не понимает живых. Настоящих, неправильных, с их криком, яростью, любовью и не вписывающимся в графы хаосом.
Я затушил окурок. Работа была сделана. Ещё один протокол кошмара был закрыт. В кармане лежал чек от Анны Викторовны — сумма, за которую можно было не работать полгода.
Но я знал, что это не конец. Где-то есть другие заброшенные здания. Другие «уставы». Другие часовые, охраняющие свой бессмысленный, мёртвый порядок.
И пока они есть, будет и работа для таких, как я. Для тех, кто умеет читать протоколы, написанные не чернилами, и кто не боится внести в них свою, живую, хаотичную правку.
Главное — выжить. Чтобы закрыть следующий. И следующий.
Я завёл машину и уехал, оставив лес и его тени позади. Впереди был город, с его обычными, человеческими страхами. Почти что отдых.