Пятьдесят тысяч рублей лежали на столе между нами, придавленные тяжелой мужской рукой. Андрей не смотрел мне в глаза, он смотрел на мои губы. Ему было плевать, кто я, чем живу и что ела на завтрак. Ему нужно было только одно — чтобы эти губы произнесли ложь, способную воскресить мертвеца. Я согласилась, потому что мне нужны были деньги. Я не знала, что иду в дом, где двадцать лет назад оставила свою совесть.
***
Кафе было модным, из тех, где в меню одни прилагательные, а кофе на вкус как жженая резина и понты. Андрей вписывался сюда идеально: дорогое пальто, часы стоимостью в мою почку и лицо человека, который не спал со дня сотворения мира.
— Вы ознакомились с условиями? — его голос скрипел, как старая дверь.
— Да. Прийти. Сесть у кровати. Спеть. Уйти. Пятьдесят тысяч.
Я старалась говорить ровно, хотя внутри всё дрожало. Декабрь в этом году выдался злым, кусачим, цены на аренду взлетели, а мои переводы с английского никому не были нужны. Пятьдесят тысяч — это два месяца жизни. Или один месяц жизни и новые сапоги.
— Не просто спеть, Надежда. — Он наконец поднял глаза. Они были красными, воспаленными, страшными. — Вы должны стать ею. На полчаса. Моя дочь... Соня. Она ослепла после аварии. Врачи говорят — психосоматика, шок. Она написала письмо. Деду Морозу. Она верит, что если мама придет и споет, тьма уйдет.
— А мама? — спросила я, хотя знала ответ. Город у нас маленький, новости о том, как черный джип размазало по отбойнику, мусолили неделю.
— А мама не придет. Никогда. — Он дернул щекой. — Но Соня не знает. Я не смог... Я не могу добить её правдой. У вас тембр один в один. Я слушал вашу запись на сайте дикторов. Если вы не сфальшивите, она поверит.
— Это подло, — вырвалось у меня. — Врать слепому ребенку.
Андрей усмехнулся. Страшно так, одними углами рта.
— Подло — это когда твой ребенок воет по ночам от страха, а ты, здоровый мужик, не можешь ничего сделать. Вы берете деньги или мне искать другую актрису?
Я посмотрела на конверт. Он был пухлым. Пах типографской краской и чьим-то горем.
— Я беру. Диктуйте адрес.
***
Дом встретил меня тишиной. Такой плотной, ватной, какая бывает только там, где недавно выносили гробы. Пахло хвоей, дорогим парфюмом и валокордином. Жуткая смесь праздника и реанимации.
Андрей нервничал. Он стащил с меня пуховик, чуть не оторвав вешалку.
— Руки, — скомандовал он. — Помойте руки. Они холодные. У Лены всегда были горячие руки. И вот, наденьте это.
Он протянул мне кашемировый кардиган. Мягкий, уютный, пахнущий чем-то до боли знакомым. Лавандой? Нет, чем-то слаще. Жженым сахаром и старой пудрой. Меня кольнуло дежавю, острое, как игла под ногтем. Где я слышала этот запах?
— Она в детской, на втором этаже. Помните легенду? Вы были в больнице. Долго. Теперь вернулись. Но ненадолго, врачи не разрешают.
— Я помню, Андрей. Я не идиотка.
— Не хамите, — огрызнулся он. — Вы сейчас не Надя с улицы. Вы — Елена Сергеевна. Мама. Любимая, единственная. Не облажайтесь.
Мы поднялись по лестнице. Ступени не скрипели — слишком дорогое дерево. На стенах висели фотографии, но я старалась не смотреть. Мне было страшно. Не мистически, а физически — тошнило от страха. Я собиралась украсть у ребенка надежду, выдав её за правду.
— Идите, — он толкнул меня к белой двери. — Я буду за стеной. Если что-то пойдет не так, я вмешаюсь.
Я выдохнула, натянула на лицо улыбку, которую никто не увидит, и нажала на ручку.
***
В комнате царил полумрак. Плотные шторы, гирлянда на окне не мигала, а просто горела ровным желтым светом. На кровати сидел маленький комочек. Девочке было лет семь. На глазах — плотная повязка.
— Мама? — голос у неё был тонкий, птичий.
Я сглотнула ком в горле. Вдохнула поглубже, настраиваясь на нужный регистр.
— Привет, моя хорошая. Это я.
Девочка замерла. Потом медленно протянула руки в пустоту. Я подошла, села на край кровати и позволила ей коснуться моего лица. Пальчики у неё были липкие, пахли мандаринами. Она ощупывала мои щеки, нос, губы. Слепые видят пальцами — я читала об этом.
— Ты пришла... Папа говорил, что врачи злые, не пускают.
— Я сбежала. Ненадолго. Только чтобы увидеть тебя.
— Ты холодная, — констатировала она. — С улицы?
— Да. Там снег, Сонь. Много снега.
— Спой мне. Про волчка. Как раньше.
Я начала петь. «Баю-баюшки-баю, не ложись на краю...» Голос дрожал, но выравнивался. Тембр действительно был похож. Я сама слышала это со стороны — низкий, грудной, обволакивающий. Соня расслабилась, откинулась на подушку.
И вдруг она спросила:
— Мам, а ты проверила наш секретик?
Меня прошиб пот. В сценарии этого не было. Андрей, идиот, не написал про секретики.
— Какой секретик, милая? — осторожно спросила я.
— Ну ты чего? — она нахмурилась. — За плинтусом. Где мы прятали фантики от конфет, чтобы папа не ругался. Ты же сама придумала называть его «тайник бурундука».
Меня будто током ударило. «Тайник бурундука».
Двадцать лет назад. Другая квартира, старая хрущевка. Две девочки, одна светлая, другая темная, сидят на полу и пихают фантики от «Мишек на севере» в щель за плинтусом.
— Это будет тайник бурундука! — кричит светлая девочка. — Никто не найдет!
Светлую звали Лена.
***
Я вскочила. Ноги стали ватными. Кардиган вдруг начал душить меня, запах жженого сахара стал невыносимым.
— Мам? Ты чего встала? — Соня испуганно повернула голову на звук.
— Я... мне нужно воды, — прохрипела я и выскочила в коридор.
Андрей стоял у стены, белый как мел.
— Какого черта вы творите? Вернитесь немедленно!
Я схватила его за лацканы пиджака.
— Кто твоя жена? Как её девичья фамилия?
— Что? Вы с ума сошли? Отпустите!
— Фамилия! — я почти кричала, забыв про конспирацию.
— Волкова! Лена Волкова! Какая вам разница?!
Волкова. Ленка. Моя Ленка.
Мы дружили с первого класса. Ели один бутерброд на двоих, носили одни колготки. А потом, в десятом классе, поссорились. Из-за глупости, из-за мальчика, который не стоил и ногтя на её мизинце. Я наговорила ей гадостей. Она уехала учиться в Москву. Я осталась. Мы не виделись двадцать лет. Я даже не знала, что она вернулась в наш город.
Я стояла в коридоре чужого богатого дома, одетая в кофту своей мертвой подруги, и собиралась врать её ребенку за пятьдесят тысяч рублей.
— Пустите меня, — прошептала я. — Я не могу. Я не буду.
Андрей схватил меня за руку. Больно, жестко.
— Ты взяла деньги. Ты пойдешь туда и доиграешь. Мне плевать на твои истерики. Там мой ребенок умирает от тоски, ты понимаешь?!
— Это ребенок Лены! — я вырвала руку. — Лены, которую я предала. Я не буду врать Соне. Она чувствует! Она спросила про «тайник бурундука». Это наше с Леной детство, понимаешь ты, идиот? Она помнит рассказы матери!
***
Андрей замер. Агрессия схлынула, оставив только бесконечную усталость.
— Она часто рассказывала Соне про подругу Надю, — тихо сказал он. — Говорила, что была виновата. Что хотела найти тебя, но гордость мешала.
Он метнулся к комоду в коридоре, вытащил тяжелый кожаный альбом. Открыл наугад.
С черно-белого снимка на меня смотрели две рожицы. У одной бант съехал на ухо, у другой — разбита коленка. Лена и я. Нам по десять лет. Счастливые. Бессмертные.
— Вот, — ткнул он пальцем. — Это ты?
Я кивнула. Слезы потекли сами собой — горячие, злые.
— Я... Я не знала, что она погибла. Я думала, у неё всё хорошо. Я завидовала ей, Андрей. А она...
— А она погибла месяц назад. Мгновенно. Я остался один с Соней. И Соня слепнет от горя. Надя, — он впервые назвал меня по имени без презрения. — Я не прошу тебя быть её матерью. Но не убивай её сейчас правдой. Просто допой песню.
— Нет, — я вытерла лицо рукавом Лениного кардигана. — Ложь — это яд. Особенно для таких, как Соня. Она слепая, но она видит больше нас. Она уже поняла, что я не мама. Она просто хочет верить.
Я развернулась и пошла к двери детской.
— Что ты собираешься делать? — крикнул Андрей шепотом.
— То, что должна была сделать двадцать лет назад. Поговорить.
***
Я вошла. Соня сидела, сжавшись в комок, обнимая плюшевого медведя. Того самого медведя, которого я подарила Лене на шестнадцатилетие. У него не хватало одного глаза.
— Ты не мама, — сказала девочка. Не спросила. Утвердила. — У мамы шаги другие. И дыхание. Ты пахнешь как она, говоришь как она, но ты... чужая. Зачем папа тебя нанял? Я что, совсем глупая?
В её голосе было столько взрослой горечи, что мне захотелось выть.
— Нет, Соня. Ты не глупая. Это мы идиоты.
Я села на пол у кровати. Не на кровать — на пол.
— Я не мама. Ты права. Меня зовут Надя.
— Надя? — она насторожилась. — Та, которая с бантом на ухе? Про которую мама рассказывала?
— Да. Та самая. Мы были лучшими подругами. Как сестры. Мы придумали тайник бурундука. Мы с ней клялись никогда не взрослеть.
Соня помолчала. Потом спустила ноги с кровати.
— А где мама? Почему она не приходит? Папа врет, что она в больнице. Но я слышала, как бабушка плакала по телефону. Мама умерла?
Слово упало в комнату, как камень в воду. Тяжелое, окончательное.
Андрей стоял в дверях, я чувствовала его присутствие спиной. Он хотел ворваться, заткнуть меня, но молчал.
— Да, Соня, — сказала я твердо. — Мама погибла. Она стала ангелом, звездой, травой — чем хочешь. Но сюда она больше не придет ногами. Никогда.
Соня не заплакала. Она глубоко, судорожно вздохнула. Как человек, который долго сидел под водой и наконец вынырнул.
— Я знала, — прошептала она. — Я знала, но все врали. И от этого было так темно. Словно я виновата. Словно она меня бросила, потому что я плохая.
— Ты самая лучшая. Она тебя обожала. Она даже медведя моего хранила, видишь?
— Вижу, — сказала слепая девочка. — У него глаз оторван. Мама говорила, он пират.
Я взяла её маленькую руку в свою.
— Хочешь, я расскажу тебе, как твоя мама в пятом классе подстригла себе челку маникюрными ножницами под самый корень?
Соня слабо улыбнулась.
— Расскажи.
***
Мы просидели до полуночи. Андрей принес чай и, кажется, впервые за месяц поел сам. Я рассказывала. Про Лену, про наше детство, про наши глупости и мечты. Соня жадно слушала, иногда смеялась, иногда плакала, но это были хорошие слезы. Слезы очищения.
Ложь душила этот дом. Она висела пыльными гардинами, мешала дышать. Правда, даже такая страшная, открыла окна.
Когда Соня уснула, крепко, без кошмаров, я вышла в прихожую.
— Деньги, — Андрей протянул конверт. — Возьмите. Вы сделали больше, чем я просил.
Я посмотрела на пухлый пакет. Пятьдесят тысяч. Сапоги. Аренда.
— Нет, — я отодвинула его руку. — Я пришла к подруге. С друзей денег не берут.
— Но вам же нужно...
— Мне нужно было попрощаться с Леной. Спасибо, что дали мне этот шанс.
Я надела свой старый пуховик. В кармане звякнули ключи от пустой съемной квартиры.
— Надя, — Андрей окликнул меня у порога. — Приходите еще. Просто так. Соня будет ждать. И... я буду.
— Я приду, — пообещала я. — У меня еще много историй про «тайник бурундука».
Я вышла в морозную ночь. Снег скрипел под ногами, воздух был колючим и чистым. Денег не было. Сапоги придется клеить. Но впервые за много лет я не чувствовала себя одинокой. Где-то там, наверху, среди снежных туч, мне казалось, Ленка подмигивает мне и поправляет съехавший бант.
Андрей считал, что спасает дочь ложью, но на деле эта ложь лишила девочку права на горе и сделала её слепоту ещё "темнее". Как вы думаете, есть ли возраст или ситуация, когда "ложь во спасение" действительно оправдана, или дети всегда чувствуют фальшь, и правда — единственный выход, даже если она убивает?