Вера снова с силой нажала ладонью на крышку банки. Кожу ладоней саднило огнем, остались глубокие красные борозды, а эта упрямая железка даже не шелохнулась. Ни на миллиметр.
Она перехватила банку поудобнее, зажала ее между ребер и попробовала левой рукой. Ни в какую.
Постучала ложкой по краю, вспомнив бабушкин метод из далекого детства. Попробовала поддеть ножом, рискуя сломать кончик лезвия. Все бесполезно. Крышка будто приварилась намертво.
Да чтоб тебя... - тихо, сквозь зубы выдохнула она и швырнула банку на стол.
Не сильно, чтобы не разбить, но с такой злостью, что чайная ложечка в пустой кружке испуганно звякнула.
Холодильник за спиной вдруг недовольно зашумел, будто осуждал ее слабость. Из комнаты доносились громкие звуки мультика про роботов - Семен залип у экрана, а диктор там орал так бодро, словно сам сидел на энергетиках.
На плите медленно остывала овсяная каша, подергиваясь неприятной пленкой.
В голове Веры привычно закрутился бесконечный список дел, который никогда не заканчивался:
- Накормить Семку, пока он не начал капризничать.
- Проверить, сложил ли он сменку (вечно забывает).
- Самой быстро накраситься (синяки под глазами уже не замазываются).
- Бежать на работу, чтобы не опоздать на планерку.
- Вечером забежать в аптеку и за продуктами...
А кисти рук вдруг стали как вата. Тяжелые, чужие, совершенно бесполезные.
Вера тупо уставилась на свои руки. На правой все еще багровели вмятины от ребристой жести. Она сжала кулаки, разжала. Фаланги вроде сгибаются. А внутри...
Будто кто-то невидимый подошел сзади и выдернул шнур из розетки. Щелк. И техника погасла.
Она тяжело опустилась на стул. Прямо посреди этого суматошного утра, когда каждая секунда на счету, когда нельзя тормозить ни на мгновение.
Глаза уперлись в эту злосчастную банку. Малиновое варенье от свекрови. Женька его просто обожал. Свекровь всегда закручивала заготовки так, что без мужской силы не открыть. Словно специально.
А Женя теперь на сутках. Домой он завалится только через три дня, серый от усталости, рухнет на диван и вырубится напрочь. Будить его ради банки варенья? Глупость какая.
«Ничего страшного, - попыталась уговорить себя Вера. - Открою потом, и ладно... Обойдемся без сладкого».
Но предательские слезы уже покатились из глаз. Внезапно. Нелепо до жути. Из-за какой-то стекляшки. Из-за крышки, которая не поддалась.
Она резко смахнула влагу тыльной стороной руки - раз, другой. А слезы все текли и текли, не спрашивая разрешения. Тихо так, без всхлипов и истерик.
Горло сдавило ледяным обручем. В груди ныло - не сердце, нет. Это болело где-то глубже, там, где годами копится вся эта бесконечная, тягучая усталость.
Дверь ванной скрипнула. Полина выскочила в коридор, на ходу собирая мокрые волосы в хвост. Она уже открыла рот, чтобы привычно спросить про завтрак или про то, где ее чистая блузка, но вдруг замерла в дверях кухни.
Мам?
Вера не ответила. Она сидела, уставившись в одну точку на скатерти, а по щекам катились крупные капли. На столе стояла банка. И все.
Никакого крика, никакой ссоры, разбитой посуды или плохих новостей. Просто мама плачет - и от этой тишины стало страшнее всего на свете.
Мам, что... что случилось? - Полина шагнула ближе, связки перехватило спазмом, и вопрос прозвучал почти визгом.
Н-ничего... - Вера шмыгнула носом, попыталась выдать привычную успокаивающую улыбку, но губы предательски скривились. - Просто... банку эту... не могу открыть, вот...
Полина растерянно моргнула. Схватила банку со стола. Покрутила изо всех сил. Ноль эффекта. Сунула под струю горячей воды, подержала, вытерла насухо, обмотала полотенцем - повторяя мамин ритуал, который видела сотни раз.
Щелк! И упрямая крышка легко поддалась.
Вот, готово, - тихо сказала дочь и поставила банку перед Верой.
Вера смотрела на густое малиновое варенье сквозь стекло - и все равно плакала. Плечи начали трястись мелкой, противной дрожью. Она обхватила себя руками, словно пытаясь удержать рассыпающееся тело, будто замерзла до костей в этот теплый день.
Мам... - Полина присела на корточки рядом, заглядывая ей в лицо. - Мам, ну скажи хоть что-нибудь, а? Не молчи.
Вера набрала воздуха в легкие, чтобы сказать, что все в порядке. Что просто попала соринка в глаз. Что она сейчас встанет и все сделает. Но вместо этого вырвалось:
Я устала, Поль...
Три коротких слова. Вера их никогда в жизни не говорила своим детям. Никогда.
Она с температурой под тридцать девять мыла полы. Она тащила тяжелые сумки одна, когда ломался лифт. Она разруливала кредиты, ремонт, школьные собрания, больницы родителей - все делала молча, с этой своей натянутой, "железной" маской.
Потому что так надо. Потому что она мама. Потому что на ней держится этот дом.
Я так устала... - звук собственного голоса показался ей чужим, надломленным. - Просто... больше не могу, понимаешь? Батарейка села.
Полина вдруг подалась вперед и крепко обняла ее за плечи. Неловко, резко, судорожно. Давно она так маму не обнимала - не дежурно на день рождения, не на бегу в прихожей. А по-настоящему.
Ничего, мам... Ничего, - зачастила она быстро. - Посиди тут. Я Семку соберу, ладно?
Ему рюкзак надо проверить... там математика...
Я знаю, знаю. Я все проверю. Посиди просто, выдохни.
Вера слабо кивнула. Она осталась сидеть, сжимая кружку с давно остывшим чаем. Слезы потихоньку высыхали на щеках, оставляя соленые дорожки.
Из комнаты донесся командный тон дочери, в котором вдруг прорезались совсем взрослые интонации:
Семен! Выключай свой мультик и собирайся, быстро! Мы опаздываем!
Ну По-о-оль... - заныл было брат.
Никаких "Поль". Вставай, чистить зубы и одеваться. Бегом.
На кухне снова зазвенела посуда - Полина накладывала кашу в тарелку, резала хлеб, неумело, но старательно мастерила бутерброды.
А мама плачет? - раздался громкий, испуганный шепот Семена из коридора.
Тише ты. Собирайся давай, носок второй ищи.
— А почему она...
— Тс-с-с, — Полина присела перед братом и быстро застегнула ему молнию. — У мамы батарейка села, помнишь, как у твоего робота? Ей нужна подзарядка.
Тишина.
— А мы? — шепотом спросил Семен.
— А мы сейчас играем в невидимок. Одеваемся за десять секунд и исчезаем, чтобы её не разбудить. Время пошло.
Мальчишка серьезно кивнул и начал с удвоенной скоростью натягивать ботинки.
Вера сидела на кухне и слушала, как дети справляются без нее. Шкаф хлопнул, вода в ванной зашумела, кто-то возится с молнией на сапогах. Полина говорит спокойно, четко, с твердыми нотками - прямо как она сама обычно. Скопировала интонацию. Один в один. Научилась.
Когда входная дверь за ними захлопнулась, в квартире наступила звенящая тишина.
Вера посмотрела на открытую банку с вареньем. Потом перевела взгляд на свои ладони - красные следы уже бледнели.
Она медленно встала, прошла в комнату, не раздеваясь рухнула на кровать поверх покрывала и просто лежала, уставившись в белый потолок.
Минут через сорок телефон на тумбочке ожил. Звонила Полина.
Мам, я их довела. Семку сдала воспитательнице, все нормально. Слушай, я завтра с первой пары отпрошусь. Останусь дома, помогу тебе с уборкой.
Не надо, Поль... Тебе учиться надо. Я в порядке, правда. Отпустило.
Мам, - голос дочери звучал безапелляционно, как приговор. - Я приду. И еще... я с папой сегодня поговорю. Пусть он хоть пару отгулов возьмет или сменами поменяется. Ты одна все это не должна тянуть, слышишь? Не должна.
Вера закрыла глаза. По виску снова скатилась слеза - но уже другая. Теплая. Не от боли, а от облегчения.
Спасибо, солнышко мое... - выдохнула она в трубку.
Отдыхай. Я скоро буду.
Вечером, когда Полина вернулась с учебы, мама сидела на кухне и пила свежий чай. Медленно так, неспешно - будто впервые за сто лет позволила себе просто посидеть и посмотреть в окно, не подскакивая каждые пять минут к плите.
Как ты? - с порога спросила Полина, скидывая тяжелую сумку.
Нормально, - Вера слабо, но искренне улыбнулась. - Полежала немного... Странно это. Непривычно.
Полина достала батон, масло, щедро намазала бутерброд и сунула матери в руку.
На, ешь. Тебе силы нужны.
Да я не хочу особо...
Ешь, мам. Это приказ, - по-доброму усмехнулась Полина.
Вера хмыкнула и послушно взяла бутерброд. Они сидели молча в полутемной кухне. За окном гудели машины, возвращаясь в пробки, где-то далеко лаяла собака.
На столе, как символ сегодняшнего дня, стояла та самая открытая банка с малиновым вареньем.
Знаешь, Поль... - Вера задумчиво водила пальцем по ободку чашки. - Мне всегда казалось: если я остановлюсь хоть на минуту, если дам слабину - все развалится нахрен. Что мир рухнет. Что я не имею права... быть слабой.