Телефон Натальи зазвонил. Это был Костя.
— Мама, где ты? Возвращайся скорее. С бабушкой что-то происходит.
Сердце оборвалось.
— Что случилось?
— Она очнулась. Полностью. Говорит. Врачи не понимают, как это возможно после такого тяжёлого инсульта.
И ещё. Костя замолчал.
— Что? Говори.
— Она зовёт тебя. Говорит, что должна рассказать правду. Какую-то правду, которую скрывала много лет.
Ирина назвала таксисту адрес клиники и откинулась на сиденье. Правду? Какую правду могла скрывать мама? Маргарита Павловна никогда не была скрытной. Простая женщина, всю жизнь проработавшая на заводе. Вырастила дочь одна — муж погиб в аварии, когда Ирине было три года. По крайней мере, так она всегда рассказывала.
Клиника встретила её тишиной ночного дежурства. Костя ждал в коридоре — бледный и взволнованный.
— Она в сознании. Разговаривает чётко, почти без затруднений. Врачи называют это чудом.
— Или её отравление прекратило действовать, — мрачно заметила Вера Александровна, выходя из палаты. — Анализы показали следы препарата, который при длительном применении имитирует симптомы инсульта. Когда приём прекращается, состояние резко улучшается.
— То есть мама не болела?
— Болела. Но не инсультом. Её травили. Медленно, систематически. Сиделка, которую нанял ваш муж, подмешивала препарат в еду.
Ирина прислонилась к стене. Ноги не держали.
— Они чуть не убили её.
— Да. И убили бы, если бы вы не забрали её вовремя.
Ирина вошла в палату. Мама лежала на подушках — бледная, исхудавшая, но с ясным взглядом. Впервые за три недели в её глазах была жизнь.
— Доченька, — голос Маргариты Павловны был слабым, но отчётливым. — Садись рядом. Мне нужно тебе кое-что сказать.
Ирина села на край кровати и взяла мамину руку.
— Мамочка, тебе нельзя волноваться. Отдохни, поговорим завтра.
— Нет. Завтра может быть поздно.
— Я столько лет молчала. Боялась, стыдилась. Но теперь…
Она закашлялась.
— Теперь ты должна знать.
— Знать что?
Маргарита Павловна закрыла глаза, собираясь с силами.
— Твой отец не погиб в аварии.
Мир замер.
— Что?
— Андрей. Твой отец. Он был жив. Все эти годы. Возможно, жив и сейчас.
Ирина не могла дышать. Много лет она верила, что отец умер в автокатастрофе. Хранила его фотографию в альбоме — молодой мужчина с добрыми глазами и застенчивой улыбкой. Каждый год в день его смерти ходила на кладбище, несла цветы на могилу.
— Я была на его могиле.
— Могила пустая. Мы похоронили закрытый гроб. Тело якобы обгорело до неузнаваемости.
— Якобы?
— Андрей инсценировал свою смерть. Чтобы сбежать.
— Сбежать от чего?
Маргарита Павловна открыла глаза. В них стояли слёзы.
— От людей, которые хотели его убить. По-настоящему.
Она начала рассказывать. Голос дрожал, иногда прерывался, но она продолжала, словно сбрасывала груз, который несла слишком долго.
— Андрей работал инженером на заводе. Когда началась приватизация, он обнаружил схему хищения государственных средств. Директор завода и его партнёры выводили миллионы через подставные фирмы. Андрей собрал документы и пошёл в прокуратуру. Дело замяли. Прокурор оказался в доле. Андрею начали угрожать. Сначала звонки. Потом слежка. Потом попытка наезда на улице. Он понял, что следующей будет семья.
— Он пришёл ко мне однажды ночью, — рассказывала мама. — Сказал, что должен исчезнуть. Иначе убьют и его, и меня, и тебя. Ты была маленькая. Ты спала в кровати, не подозревая ни о чём.
— И ты согласилась?
— А что мне оставалось? Он договорился с другом в морге, подменили тело бездомного, устроили аварию. Андрей уехал. Куда — не сказал. Чтобы я не могла выдать под давлением.
Ирина молчала, пытаясь осмыслить услышанное.
— Он связывался с тобой?
— Один раз. Через пять лет. Прислал письмо без обратного адреса. Писал, что жив, что начал новую жизнь. Просил прощения. Больше писем не было.
— Ты хранишь это письмо?
— Да. Оно в квартире, в тайнике за шкафом. Там же документы, которые собрал твой отец.
Доказательства той старой схемы. Зачем ты хранила их?
— Потому что Андрей просил. Говорил: если со мной что-то случится, передай документы журналистам. Пусть мир узнает правду.
Ирина встала и подошла к окну. За стеклом светились огни ночного города — равнодушные, безразличные к человеческим драмам.
— Какое отношение это имеет к Дмитрию?
— Прямое, — голос мамы стал твёрже. — Директор того завода — отец Виктора Сергеевича. Старик умер десять лет назад, но дело продолжил сын. Виктор унаследовал и бизнес, и схемы, и страх разоблачения.
Ирина обернулась.
— Ты хочешь сказать…
— Дмитрий не случайно женился на тебе. Виктор послал его. Они искали документы твоего отца много лет. Боялись, что однажды они всплывут.
— Дмитрий знал? С самого начала?
— Не уверена. Возможно, сначала он просто выполнял задание: следить за нами, искать бумаги.
— А потом?
Мама замолчала.
— Что потом?
— Потом он узнал про квартиру. Про её стоимость. И решил совместить полезное с приятным. Избавиться от меня, получить деньги, а заодно уничтожить документы.
Всё складывалось в страшную картину. Двадцать восемь лет брака. Двадцать восемь лет жизни с человеком, который был шпионом в собственном доме.
— Он когда-нибудь искал документы? Рылся в вещах?
— Постоянно. Думал, я не замечаю. Проверял ящики, шкафы, книги. Но тайник за стеной он не нашёл.
Дверь палаты открылась. Вошёл Костя.
— Мама, там Вера Александровна. Говорит, что срочно.
Ирина вышла в коридор. Адвокат была бледной, в руках телефон.
— Марина не доехала до моего офиса.
— Что значит — не доехала?
— Её машину нашли на обочине трассы. Пустую. Следы торможения, разбитое стекло. Она исчезла.
Ирина схватилась за стену.
— Они её похитили. Дмитрий и Виктор.
— Похоже на то. Без её показаний и записей у нас снова ничего нет.
— Записи у меня. В мессенджере. На всякий случай.
Вера Александровна взяла телефон.
— Слава Богу. Тогда ещё не всё потеряно.
— А Марина, Ирина?
Адвокат помолчала.
— Будем надеяться, что она жива. И что успеем её найти.
Рассвет застал их в кабинете Веры Александровны. Ирина не спала всю ночь, слушала записи с телефона Марины, пока адвокат делала пометки в блокноте. Аудиозаписи разговоров, сделанные участником беседы, могут использоваться в качестве доказательства, если подтверждены временем, условиями записи и проверены экспертизой.
Голос Дмитрия звучал из динамика знакомый, деловитый, абсолютно бесчеловечный:
— Доверенность оформим задним числом. У меня есть нотариус, он сделает всё как надо. Старуха протянет максимум месяц. Брат Виктора увеличит дозу, никто ничего не заметит. Жену упрячем в «Сосновый берег». Там умеют работать с беспокойными пациентками. Через полгода она сама не вспомнит своего имени.
Ирина слушала и не узнавала человека, с которым прожила двадцать восемь лет. Этот холодный, расчётливый голос не мог принадлежать мужчине, который когда-то дарил ей цветы и обещал любить до конца жизни. Или мог. Потому что цветов не было уже много лет. И обещания оказались ложью.
— Этого достаточно для возбуждения уголовного дела, — Вера Александровна захлопнула блокнот. — Покушение на убийство, мошенничество в особо крупном размере, подделка документов, незаконное лишение свободы. Лет на пятнадцать потянет.
— А Марина?
— Полиция ищет. Я подключила своих людей, бывших следователей, работающих частным образом. Если она жива, мы её найдём.
— Если жива, — повторила Ирина глухо.
Дверь открылась. Вошёл Костя — серый от усталости, с красными глазами.
— Новости. Папа звонил мне полчаса назад.
— Что сказал?
— Предложил сделку. Мы отдаём ему документы, которые хранит бабушка, а он отпускает Марину и исчезает из нашей жизни навсегда.
— Он признал, что похитил её?
— Непрямо. Сказал: «твоя новая знакомая сейчас гостит у моих друзей. Они очень гостеприимны, но их терпение не безгранично».
Вера Александровна встала.
— Он блефует. Пытается выторговать документы, потому что знает: записи Марины его уничтожат. Но ему нужны и старые бумаги — те, что собрал отец Ирины.
— Почему?
— Потому что схема Виктора Сергеевича тянется с конца восьмидесятых. Если всплывут доказательства того, что его отец воровал государственные средства, начнётся расследование. А современный бизнес Виктора построен на тех же грязных деньгах. Рухнет всё.
Ирина потёрла виски.
— Нужно забрать документы из маминой квартиры, прежде чем Дмитрий туда доберётся.
— Он уже пытался, — сказала Вера Александровна. — Мои люди следят за домом. Ночью приезжали двое мужчин, но не смогли открыть дверь, ваша мать поменяла замки месяц назад.
Значит, у нас есть время.
— Немного. Дмитрий наверняка найдёт способ проникнуть внутрь. Нужно действовать сейчас.
Они выехали втроём: Ирина, Костя и охранник, которого предоставила Вера Александровна, — крепкий молчаливый мужчина по имени Григорий, бывший военный.
Мамин дом встретил их утренней тишиной: старый пятиэтажный дом в тихом дворе, обсаженном липами. Ирина выросла здесь, знала каждую ступеньку, каждую трещину на стенах. Теперь привычные стены казались чужими — хранителями тайн, о которых она не подозревала.
Квартира пахла пылью и мамиными увядшими цветами на подоконнике. Ирина прошла в спальню и остановилась перед массивным шкафом.
— Бабушка говорила — за шкафом, — Костя уже отодвигал тяжёлую мебель.
За шкафом обнаружилась небольшая ниша, заклеенная обоями. Ирина осторожно отодрала бумагу и увидела металлическую коробку из-под печенья — старую, советскую, с выцветшим рисунком. Руки дрожали, когда она открывала крышку.
Внутри лежали бумаги, пожелтевшие от времени, но хорошо сохранившиеся: бухгалтерские ведомости, копии договоров, фотографии людей, которых Ирина не узнавала. И поверх всего — конверт без адреса. Она открыла его и вытащила сложенный вчетверо листок.
«Рита, любимая моя. Прости, что пишу только сейчас. Прошло пять лет, но я до сих пор просыпаюсь по ночам с мыслью о тебе и нашей дочке. Я живу далеко, под другим именем. Работаю, пытаюсь начать заново. Но каждый день думаю о вас.
Береги Ирочку. Она — смысл всего, что я сделал. Я ушёл, чтобы вы могли жить. Чтобы они не добрались до вас через меня. Документы храни. Если со мной что-то случится, если они всё-таки найдут меня, отдай бумаги журналистам. Пусть правда выйдет наружу. Люблю тебя. Всегда. Андрей».
Слёзы катились по щекам Ирины. Она читала и перечитывала письмо, пытаясь услышать голос отца — человека, которого никогда не знала.
— Мама, — Костя осторожно тронул её за плечо. — Нам нужно уходить.
— Да. Да, конечно.
Она сложила документы обратно в коробку и прижала её к груди.
продолжение следует