Дождь стучал по подоконнику, словно отбивал ритм их изжившей себя семейной жизни. В маленькой квартире, где когда‑то царили смех и планы на будущее, теперь витала тяжёлая тишина. Ольга сидела на краю дивана, сжимая в руках папку с документами. Напротив, в кресле, развалился Андрей — в спортивных штанах, с банкой газировки и смартфоном в руках.
На стене тихо тикали часы — единственные, кто продолжал отсчитывать время в этом застывшем мире. За окном — серая пелена, размытые огни фонарей, редкие прохожие под зонтами. В комнате пахло остывшим чаем и невысказанными обидами.
— Я ухожу, — произнесла она тихо, но твёрдо.
Он даже не поднял глаз от экрана:
— Куда ещё? Опять к маме? Ну побудь денёк, остынь…
— Не к маме, — она сглотнула, чувствуя, как внутри нарастает смесь боли и решимости. — Насовсем.
Андрей наконец отложил телефон. В его взгляде не было ни тревоги, ни удивления — лишь лёгкое раздражение, будто она отвлекала его от важного ролика на YouTube.
— Оль, ты серьёзно? Из‑за чего весь этот цирк?
— Из‑за всего, — она встала, прошлась по комнате, останавливаясь у окна. — Из‑за того, что ты уже третий месяц без работы. Из‑за того, что последние деньги ушли на твои чипсы и энергетики. Из‑за того, что я тащу на себе квартиру, счета и даже еду, а ты… — голос дрогнул. — А ты просто существуешь.
Он фыркнул, потянулся за новой банкой:
— Ну и что? Я ищу работу. Это не так просто, знаешь ли.
— Ищешь? — Ольга резко развернулась. — Ты сидишь дома, листаешь соцсети, играешь в игры и говоришь, что «ищешь». А я каждый день встаю в шесть утра, еду в офис, выслушиваю претензии начальника, потом бегу в магазин, готовлю, убираю… А ты даже мусор не выносишь!
Тишина. Только дождь за окном, монотонный, безжалостный. Где‑то вдалеке прогудел поезд, напомнив Ольге о том, как они мечтали вместе путешествовать. Теперь эти мечты казались такими же далёкими, как тот состав, исчезающий в тумане.
— Ты преувеличиваешь, — наконец бросил он. — Я же не бездельничаю. Я думаю о будущем.
— О каком будущем?! — её голос сорвался на крик. — О том, где ты будешь лежать на диване до пенсии? О том, где я превращусь в измученную ломовую лошадь, которая тащит всё одна?
Андрей поднялся, медленно подошёл к ней:
— Слушай, не надо драмы. Я же не виноват, что рынок труда сейчас сложный. Я же не отказываюсь работать. Просто… пока не нашёл то, что мне нравится.
— Тебе ничего не нравится! — Ольга почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но сдержалась. — Тебе нравится только комфорт. Нравится, когда я всё решаю, всё делаю, а ты можешь просто существовать. Но я больше не могу. Я устала.
Она открыла папку, достала несколько листков:
— Вот. Я сняла квартиру. Не шикарную, но чистую и тёплую. Там я буду одна. Без тебя.
Он замер, впервые за весь разговор по‑настоящему осознавая, что это не очередная ссора, не временный уход к маме, а конец.
— Ты что, серьёзно? — в его голосе прорезалась растерянность. — Оль, ну давай поговорим спокойно. Я исправлюсь. Честно.
— Сколько раз ты это говорил? — она горько улыбнулась. — Год назад. Полгода назад. Месяц назад. И что изменилось? Ничего. Ты обещаешь, а потом снова погружаешься в свой мир, где нет места ни мне, ни нашим обязательствам, ни даже элементарной ответственности.
Андрей опустился на диван, сжал руки в кулаки:
— А что я могу сделать? Я не такой, как ты. Мне сложно…
— Сложно? — она покачала головой. — Сложно — это вставать каждый день и идти на работу, которую не любишь, потому что надо платить за квартиру. Сложно — это видеть, как твои мечты о семье превращаются в рутину, где ты одна тащишь всё на себе. А ты просто… плывёшь по течению.
Молчание. Где‑то за стеной соседи включили музыку — весёлую, живую, совсем не похожую на их разговор. Детский смех, звон посуды, звуки жизни, которой у них уже не было.
Ольга подошла к шкафу, достала дорожную сумку. Начала складывать вещи — методично, без суеты. Каждое движение давалось тяжело, но она знала: если остановится, если позволит себе слабость, то снова останется.
— Помнишь, как мы сюда переезжали? — вдруг спросила она, не оборачиваясь. — Как радовались, что наконец своя квартира. Мечтали, как будем здесь жить, растить детей…
Андрей молчал. Он смотрел, как она складывает его рубашки, его носки, его вещи — всё то, что когда‑то объединяло их, теперь разъединяло.
— Я любила тебя, — тихо сказала Ольга, оборачиваясь. — И хотела, чтобы у нас было всё. Но ты не хочешь этого. Ты не хочешь бороться. Ты даже не хочешь попробовать.
— Но я же… — он запнулся. — Я же здесь. Я рядом.
— Нет, — она сделала шаг к двери. — Ты давно не рядом. Ты где‑то в своей вселенной, где есть только ты, твои желания и твои оправдания. А я хочу жить. Хочу чувствовать, что меня ценят. Хочу знать, что мой мужчина — это опора, а не груз.
Андрей хотел что‑то сказать, но слова застряли в горле. Он смотрел, как она берёт сумку, как надевает куртку, как открывает дверь.
— Если вдруг решишь измениться… — Ольга остановилась на пороге. — Если вдруг поймёшь, что семья — это не только «мне удобно», а «нам хорошо»… Тогда найди меня. Но не раньше, чем докажешь, что можешь быть мужчиной.
Дверь закрылась тихо, почти беззвучно. Только дождь продолжал стучать по подоконнику, отсчитывая секунды его одиночества.
Андрей остался один. В квартире, где ещё пахло её духами, где на столе лежала недопитая чашка чая, где на полке стояли их совместные фотографии. Он медленно опустился в кресло, взял смартфон, но экран казался пустым, бессмысленным.
Он прошёл в спальню. На кровати — следы её присутствия: распущенная заколка, полупустая баночка крема, книга, которую она читала перед сном. Всё это вдруг стало невыносимо реальным, осязаемым, живым.
В первый раз за долгое время он почувствовал не раздражение и не оправдания, а… пустоту. Настоящую, холодную пустоту, от которой не спрятаться за экраном телефона.
И где‑то глубоко внутри зашевелилось понимание: она не вернётся. Пока он не изменится. Пока не начнёт жить, а не существовать.
Он подошёл к окну. Дождь размывал огни города, превращая их в разноцветные пятна. Где‑то там, в этой мокрой темноте, Ольга шла по улице с сумкой, оставляя позади их общую жизнь.
Андрей сел на подоконник, обхватил голову руками. Впервые за месяцы безделья его мысли не были заняты играми или видео. Они были здесь — с ней, с её словами, с её усталостью, которую он так долго не замечал.
«Что я наделал?» — пронеслось в голове.
Но было поздно. Дверь уже закрылась. Дождь продолжал стучать. А он остался один — среди вещей, которые больше не объединяли, а разделяли.
Будет ли у него воля измениться?
Или он навсегда останется тем, кто потерял всё из‑за нежелания быть мужчиной?