Это не история добровольного уединения в поисках просветления. Это летопись вынужденного бегства, где вера стала единственным непоколебимым маяком в кромешной тьме, а физическое существование превратилось в ежедневную битву, исход которой не был предрешен. В самых диких, не тронутых человеком дебрях Западных Саян, за сотни километров от ближайшего крошечного поселка, семья старообрядцев Лыковых провела в абсолютной изоляции более четырех десятилетий. Их мир был ограничен стеной темно-зеленых кедров, скалистыми утесами, свистом ледяного ветра в зимние месяцы и умиротворяющим шепотом листвы летом. Они не подозревали о страшной войне, унесшей миллионы жизней, о том, что человек вышел в космос, или о том, что по проводам теперь можно передавать голос и изображение. Их действительность состояла из сорокаградусных морозов, ломающих стволы деревьев, короткого периода тепла, когда нужно было успеть все, и бесконечного, изматывающего душу и тело противостояния голоду и стихии. Как же они сумели не просто выжить, но и сохранить человеческий облик, семью, веру? Из чего складывался их быт, что они считали пищей, а что — недопустимой роскошью? Это скрупулезная хроника невероятного быта, созданного из ничего, выкованного в горниле таежного одиночества, где каждый предмет и каждый навык имели цену жизни.
Их путь в глухую тайгу не был романтическим порывом или философским выбором. Это был акт глубочайшего отчаяния и единственной возможной формы спасения, корни которого уходят в трагическую и сложную историю русского старообрядчества. Карп Осипович Лыков родился и вырос в общине, чьи духовные и бытовые устои сформировались еще в допетровской Руси. Жизнь по вере, которую они считали единственно истинной и неиспорченной, последовательно преследовалась: сначала церковными реформами патриарха Никона в XVII веке, а столетия спустя — советской властью, видевшей в любом инакомыслии, особенно религиозном, прямую угрозу. Семья пыталась жить тихо среди своих, в так называемой Верхней Кержакской заимке на реке Абакан. Однако волна коллективизации, докатившаяся и до этих глухих мест, не оставила им выбора. Власти настаивали на объединении мелких хуторов в крупные поселки, а когда для староверов это оказалось неприемлемым по духовным соображениям, им приказали покинуть обжитые веками места. Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стала насильственная смерть. На глазах у молодого Карпа сотрудниками местного заповедника был застрелен его брат Евдоким. А вскоре после этого, в страшном 1937 году, в их поселок нагрянули сотрудники НКВД. Колебаний больше не оставалось. Взяв жену Акулину, малолетнего сына Саввина и крошечную дочь Наталью, Карп Осипович увел семью в самую непроходимую чащу саянской тайги. С собой они несли самое ценное: ветхие, почерневшие от времени и молитв иконы, тяжелые богослужебные книги на старославянском, горсть семян ржи и картофеля, а также жалкий набор железного инвентаря — топор, пилу, несколько ножей, кресало для добывания огня. Они уходили, чтобы спрятаться навсегда, чтобы исчезнуть из этого враждебного мира.
Окончательным пристанищем, их маленькой планетой, стало место у реки Еринат, одного из притоков Большого Абакана. Здесь, на крутом горном склоне, на высоте около 800 метров над уровнем моря, они начали строить свою вселенную с нуля. Их жилище было воплощением аскетизма: низкая, полуземлянка, закоптелая избушка с крошечным оконцем, затянутым бычьим пузырем, больше похожим на бойницу. Пол был земляной, усыпанный картофельными очистками и скорлупой кедровых орехов, которые служили и ковром, и поглотителем влаги; воздух — постоянно сырой, пропитанный запахом дыма, человеческого пота и сушащихся трав. Рядом, в шести километрах, позже поселились взрослеющие сыновья, Саввин и Дмитрий, построившие отдельную избушку, но на суровую зимовку все обычно собирались вместе в родительском доме. Основа их быта зиждилась на трех китах, каждый из которых был шатким и ненадежным: огороде, дающем скудный и непредсказуемый урожай, щедрой, но опасной тайге и невероятной человеческой смекалке, позволявшей обходиться минимумом вещей, превращая отходы в ресурсы. Земледелие в горах на такой высоте — это постоянный вызов капризной стихии. Заморозки могли ударить в начале июня, губя всходы, и вернуться уже в конце августа, не дав вызреть урожаю. Огород, разбитый на склоне под углом почти в сорок пять градусов, был разделен на несколько ярусов: нижний, средний и верхний. На каждом старались выращивать то, что лучше всего могло прижиться в данных условиях.
Главной кормилицей, иронией судьбы, стала картошка — та самая, которую староверы когда-то яростно презирали как «бесовское, блудное растение», завезенное Петром I. Именно она, неприхотливая и калорийная, стала основой рациона. Картофельные лепешки, часто даже без соли, которую они называли «истинным мучением» от ее отсутствия, были повседневной пищей. Сами лыковцы отмечали, что их картошка родилась удивительно хорошей, рассыпчатой — позже анализ показал, что содержание крахмала в их сорте превышало 26%, что гораздо выше, чем у лучших культурных сортов. Рядом с картофелем сажали репу, лук, горох, коноплю. Но настоящей драгоценностью, почти мистическим символом надежды, было зерно. В страшный голодный 1961 год, когда в июле неожиданно выпал глубокий снег и весь урожай погиб, от истощения умерла мать семейства, Акулина Карповна. Она, как часто бывает с матерями в экстремальных условиях, отдавала последние крохи пищи детям и мужу, сама питаясь практически одной корой да кореньями. Казалось, это конец, семья не переживет еще одну зиму. Но на следующий год, словно в награду за стойкость, на бывшей гороховой грядке взошел один-единственный, тощий колосок ржи. Его оберегали как величайшую святыню, выставляя дежурства, чтобы птицы не склевали. Он дал восемнадцать зерен. Эти восемнадцать зерен стали началом титанического, многолетнего подвига по восстановлению хлебной нивы. Четыре долгих года ушло на то, чтобы из этих восемнадцати зерен, высаживаемых с молитвой и страхом, получить урожай, достаточный сначала для горсти каши, а потом и для хлеба.
Лыковский хлеб был особенным, не похожим ни на что в мире. Его пекли из толченой сушеной картошки, смешанной с размолотой на самодельных жерновах рожью и конопляным семенем. Это был толстый, плотный, почти черный блин, выпекаемый на раскаленной сковороде над открытым огнем. Для них он был не просто едой, а символом жизни, Божьей милости и невероятного труда. Посев превращался в священнодействие. Семена разбрасывали крестообразно, читая молитвы. Каждое зерно проверяли на всхожесть, опуская в воду: если от него шел пузырек воздуха, значит, семя живое. Каждое зерно было на счету, ведь пополнить запасы было неоткуда — связь с внешним миром полностью отсутствовала.
Одежда и все тканые вещи рождались из конопли. Это растение занимало в их жизни место, которое трудно переоценить. Геологи, нашедшие их позже, с изумлением узнали, что Карп Осипович даже благодарил коноплю в своих ежедневных молитвах наряду с Богом и святыми. Из ее грубого, прочного волокна ткали холст на самодельном станке, привезенном еще из старой жизни. Из этого холста шили рубахи, порты, сарафаны, которые носили до полного истления, латая и перелатывая до такой степени, что первоначальная ткань порой уже не была видна. Конопля давала масло для скудной еды, а ее семена, богатые белком и жиром, добавляли в лепешки и каши. Летом все члены семьи, включая детей, ходили босиком, зимой — в обуви, сплетенной из полосок бересты или сшитой из грубо выделанной кожи добытых животных. Одежда представляла собой простейшие, мешкообразные покрои с отверстием для головы и подпоясывалась веревкой. Никакого разнообразия, цвета или украшений — только предельная практичность и аскетизм, доходящий до самоистязания.
Тайга была для них одновременно и щедрой кормилицей, и постоянной, невидимой угрозой. Собирательство — не сезонное, а обязательное, круглогодичное занятие. Ранней весной, как только сходил снег, шли искать первые побеги дикого лука-черемши, позже — съедобные коренья и дикий щавель. Летом — за ягодами: земляникой, клубникой, голубикой, осенью — за клюквой, брусникой, костяникой, грибами. За ягодами ходили далеко, иногда уходя на несколько дней с ночевкой в шалаше из веток. Величайшим даром леса был кедр. Кедровые орехи были основным источником жиров, белков и витаминов, спасавшим от цинги. Из них били масло с помощью деревянного пресса, делали так называемое «кедровое молоко» — питательную взвесь, которую употребляли как укрепляющее средство. Живицей, смолой хвойных деревьев, обрабатывали раны и порезы, она служила природным антисептиком. Хвоей лечили простуду, заваривая ее в горячей воде. Но тайга была и опасной. Медведи, чувствующие себя полноправными хозяевами, — частые гости у избушки. Агафья, уже в наши дни, научилась отгонять их петардами, подаренными геологами, но раньше оставалось только молиться, стучать в железную посуду и надеяться, что зверь уйдет.
Охота долгое время была для них недоступна. У них не было и не могло быть огнестрельного оружия — его звук демаскировал бы их убежище на многие километры. Лишь когда подрос и возмужал младший сын Дмитрий, родившийся уже в тайге в 1942 году, в семье появился настоящий добытчик, гений таежного выживания. Он обладал фантастической, почти звериной выносливостью, мог охотиться босиком круглый год и спать на морозе в сорок градусов, завернувшись в звериную шкуру. Он научился рыть на звериных тропах глубокие, искусно замаскированные ловчие ямы, из которых уже не мог выбраться ни лось, ни марал. Но и здесь действовал жесткий религиозно-бытовой запрет: есть можно было только парнокопытных, «чистых» животных — лосей, маралов, косуль. Зверя, «имеющего лапы» (например, медведя, зайца, белку), или птицу, употреблять в пищу было строго нельзя, это считалось грехом. Пойманное мясо тонко резали длинными полосами и вялили на ветру и солнце, создавая стратегические запасы на долгую зиму. Рыбу ловили самодельными сетями, сплетенными из крученых конопляных нитей, или били острогой на мелководье. Ели ее сырой, печеной в золе костра или сушили впрок.
Их мир был миром абсолютного, тотального дефицита, где каждая вещь, попавшая к ним из прошлой жизни, была бесценным артефактом и невосполнимым ресурсом. Когда последний чугунный чайник проржавел и рассыпался, его заменили берестяным коробом, в котором воду можно было только нагревать, бросая туда раскаленные камни, но не сварить что-либо. Однажды в темной избе упала и потерялась единственная швейная игла. Это была катастрофа. Вся семья встала на колени и просеивала домашний мусор, скопившийся на полу, буквально по крупицам на ветру, пока драгоценная игла не была найдена. Игла означала возможность починить одежду, зашить обувь, а значит — выжить в предстоящие холода. Огонь добывали древним, трудоемким способом — высекая искру кремнем о стальное кресало на трут из сухого мха. Их язык, сохранивший множество архаизмов XVII века, со временем стал меняться у младших детей, родившихся и выросших в лесу, без общения с кем-либо, кроме семьи. Геологи позже отмечали, что сестры, Агафья и Наталья, разговаривают между собой нараспев, быстро и невнятно, их речь похожа на «приглушенное, таинственное воркование». Агафья, никогда не видевшая колеса, повозки или обычной дороги, тем не менее, обладала блестящей памятью и была хранителем времени и традиций: именно она вела в уме сложный счет дням, неделям и праздникам по старинному церковному календарю.
Столкновение с миром, которое произошло 15 июня 1978 года, было для них шоком, сравнимым с встречей с инопланетной цивилизацией или явлением ангелов (или демонов) из другого измерения. Пилоты вертолета, проводившие разведку для геологической партии, заметили с воздуха невозможное — аккуратный, расчерченный на квадраты огород на совершенно диком горном склоне. Геологи во главе с геологом Галиной Письменской, заинтригованные, отправились на разведку. Их встретил босой, испуганный старик в латаной-перелатаной одежде, а в доме две немолодые женщины в страхе упали на колени, начали креститься и шептать молитвы, думая, что наступил конец света и их нашли для окончательной расплаты. Они отказывались от любых угощений — чая, сахара, варенья, настоящего хлеба, — твердя одно и то же: «не можно, грех!». Но природное человеческое любопытство, особенно у младшего, Дмитрия, взяло верх. Со временем Лыковы, в основном мужчины, стали осторожно наведываться в лагерь геологов.
Каждая вещь из «большого мира» вызывала у них изумление. Карп Осипович, рассматривая полиэтиленовый пакет, восхищенно говорил: «Стекло, а мнется!». Он логично, по-крестьянски мудро, объяснил для себя запуск спутников: еще в 50-х он заметил, что «звезды стали скоро по небу ходить» и предположил, что это люди «что-то там подвесили». Прагматичный и мастеровитый Дмитрий был очарован техникой — циркулярной пилой, бензогенератором, токарным станком; он мог часами наблюдать за их работой, пытаясь постичь принцип. Саввин, самый набожный и консервативный, даже в гостях не мог заставить себя лечь на предложенную раскладушку, считая это неправильной, греховной роскошью, и просидел всю ночь на табурете. Агафья же с недоверием и страхом смотрела на цветной телевизор, привезенный позже, и наотрез отказывалась смотреть его, называя «бесовской шкатулкой».
Это столкновение, однако, стало для семьи роковым. Их иммунная система, никогда за десятки лет не сталкивавшаяся с обычными для нас вирусами и бактериями, оказалась абсолютно беззащитной, как у жителей Нового Света при встрече с европейцами. После установления регулярных контактов в 1981 году один за другим, с интервалом всего в несколько дней, от быстротечной пневмонии умерли Саввин, Дмитрий и Наталья. Анализы, проведенные позже, показали шокирующую вещь: в крови оставшихся в живых Карпа и Агафьи практически не было антител к самым обычным для нас возбудителям болезней. Их организмы просто не знали, как бороться с этими инфекциями. Карп Осипович, сломленный горем и чувством вины за то, что допустил контакт с миром, пережил своих детей на семь лет и умер в 1988 году в возрасте около 87 лет. Агафья Карповна осталась совершенно одна, продолжив жизнь, к которой была приучена с пеленок. Ее одинокое существование в XXI веке — это последняя, грустная и героическая глава этой удивительной эпопеи.
Она до сих пор обрабатывает свой легендарный огород деревянной мотыгой, считая железную лопату неприемлемым, «неправильным» инструментом. Она не отмечает светских праздников, не принимает большинства современных лекарств, предпочитая им отвары из таежных трав и собственные молитвы. Она живет по строгим, неизменным заветам отца, для которого контакт с миром стал причиной гибели его детей. Ее мир — это по-прежнему тайга, где над ее покосившейся избушкой периодически с оглушительным грохотом пролетают обломки ступеней ракет, стартующих с Байконура, и где ее навещают не только любопытные медведи, но и инспекторы заповедника, журналисты, редкие паломники-староверы и просто любопытствующие гости из того самого «мира», с которым ей, по заветам отца, все так же «не можно». Ее жизнь — живой памятник невероятной силе духа, стоицизму и трагической цене, которую иногда приходится платить за верность своим идеалам.
Семья Лыковых — это уникальный, застывший во времени срез истории, законсервированный в вечной мерзлоте социальных потрясений и таежной чащи. Их жизнь была непрекращающимся подвигом аскетического выживания, где вера определяла не только духовный строй, но и каждую бытовую мелочь: что есть, во что одеваться, как лечиться. Они не просто выживали физически в условиях, близких к каменному веку, они сумели сохранить в невероятной, кристальной чистоте язык, традиции, систему моральных и бытовых ценностей XVII века. Их история — это не призыв к отшельничеству и не воспевание «естественной жизни». Это суровое, без прикрас напоминание о хрупкости человеческой цивилизации, о колоссальной цене, которую иногда приходится платить за веру и внутреннюю свободу, и о невероятной, почти сверхчеловеческой силе человеческого духа, способного даже в условиях абсолютной изоляции и жесточайшего дефицита сохранить человеческое достоинство, любовь к близким и свою неповторимую идентичность. Это рассказ о том, как далеко может зайти человек, чтобы остаться самим собой.