Старик сидел у печи, подбросив в огонь, полено, сухую лиственницу. Пламя шевельнулось, осветило морщины на лице, седую бороду, потемневшие от времени руки. За окном лежала тайга, она была чёрная, неподвижная, будто прислушивалась. Внуки устроились рядом: один на лавке, другой прямо на полу, поджав ноги. Они не перебивали ,ведь знали, когда дед начинает так говорить, лучше молчать.
— Календарь, — негромко начал он, глядя не на них, а куда-то в угол избы, — это просто штука для отсчёта. Мы за неё держимся, потому что боимся. Он заставляет нас думать, что время ограничено. Что его можно потерять. Что надо всё время чего-то ждать… жить в ожидании, как в пустоте.
Старик медленно покачал головой, будто спорил с кем-то невидимым.
— А в вакууме, — продолжил он, — времени нет. Совсем. Его просто не существует. Есть только видимые изменения. Дерево сгнило. Камень осыпался. Человек состарился. Но это не время прошло — это свойства вещей меняются. Вселенная время не отмечает. Ей нечего считать.
Один из внуков хотел что-то спросить, но дед поднял ладонь, не глядя — и мальчик замер.
— Если бы время было настоящим, — сказал старик тише, — у него было бы течение. Начало. Конец. А их нет. Даже энтропия об этом говорит. В конце любого окончания, когда энергия распадается и бытие будто бы исчезает… нет последней секунды. Нет финальной точки. Значит, и времени там нет.
Он замолчал. Дрова в печи осели, огонь стал ровнее. Внуки смотрели на деда с напряжением, будто он только что приоткрыл дверь туда, куда детям заглядывать рано.
— Вот поэтому, — добавил он после паузы, — не думайте, что у вас его мало. И не думайте, что оно куда-то уходит. Мы просто меняемся. А остальное — придумали люди, чтобы не сойти с ума.
Старик наконец посмотрел на внуков. В его взгляде не было ни загадки, ни игры — только спокойная уверенность человека, который слишком долго прожил среди леса и слишком мало доверял словам.
*********************
Никифорыч говорил не торопясь, будто вытаскивал слова из старой памяти. Огонь уже притих, только угли светились, и изба стала тесной, низкой. За стенами зимовья стояла ночь, без ветра, без звуков, такая, в которой даже шаг кажется громким.
— Давным-давно это было, — начал он, понизив голос. — Ещё когда деревни тут плотнее стояли. Лес тогда был другим… и люди в нём — тоже. Жила на краю одна баба. Одна. Ни мужа, ни родни. Сначала к ней ходили, соль попросить, лучину занять. Потом дети начали пропадать.
Внуки сбились ближе. Один машинально потянулся к дедову рукаву.
— Говорили, — продолжал Никифорыч, — будто она их заманивала. Не силой. Словом. Скажет: зайди, погрейся, печь тёплая. А потом… — он замолчал, дал тишине повиснуть, — потом в печь закрывала. И до смерти изжаривала!
В этот момент за столом шевельнулся Игнат. До этого он молча чинил рукоять, сидел вполоборота, будто рассказ его не касался.
— Никифорыч, — сухо сказал он, не отрываясь от дела, — хватит. Ты их до ночи заикаться научишь.
Старик медленно повернул голову.
— А ты, Игнат, не перебивай, — спокойно ответил он. — Пусть знают, что лес — не сказка.
Он снова посмотрел на детей.
— Люди шептались, что она ведьма. Что печь у неё не простая. Что кости под полом детские лежат. Что если ребёнок зайдёт она его сожрет. А если взрослый сунется — уйдёт с перекошенной судьбой, проклятый.
Огонь в печи щёлкнул, будто подтвердил его слова. Один из мальчишек сглотнул, шумно.
Игнат тяжело выдохнул, поднялся, подошёл ближе. Его тень легла на стену, перекрывая дедову.
— Всё, — сказал он уже громче. — Кончай байки травить!
Никифорыч посмотрел на него долго, потом усмехнулся краем рта и махнул рукой.
— Ладно… не бойтесь, ребетня. Это дед старый, любит страшное травить. Не ведьма она была.
Он откинулся назад, голос стал обычным, почти бытовым.
— Была такая старуха, да. Только без всякой чертовщины. В годы войны это случилось. Голод тогда был — такой, что кору варили. Люди пухли, дети падали прямо на дороге. У неё в голове что-то сломалось. Не колдовство. Безумие скорей это было…. Она и поела тех детей из деревни.
В избе стало тише, чем раньше. Даже страшнее.
— А местные, — продолжил Никифорыч, — теперь ею всех пугают. Так проще. Сказать «ведьма», чем признать, до чего человек может дойти, когда есть нечего.
Он посмотрел на внуков внимательно, по очереди.
— Вот и рассказывают: встретишь старуху в лесу — беги. Если взрослый — проклянёт. Если ребёнок — обманет, в печь заманит да съест. Байка это… — он помолчал. — Но люд такие байки любит.
Игнат снова сел, работу отложил.
— И всё равно, — буркнул он, — ночью по одному не ходите.
Старик подбросил в печь полено и посмотрел в огонь так, будто видел там не пламя, а ту самую зиму, голод и тень старухи на снегу.
**********************
Стук раздался короткий, тяжёлый — вроде неуверенный, но позже… настойчивый. В избе сразу стало тесно... Игнат поднялся первым. Он был рослый, плечистый, руки крепкие, жилистые, как у человека, привыкшего держать оружие и тащить добычу. Но шаг давался ему тяжело: правую ногу он волок, заметно. Пять лет назад медведь подрал его на охоте — с тех пор хромота въелась в тело, стала частью походки.
Никифорыч лишь повёл бровью, ничего не сказал.
Игнат подошёл к двери, отодвинул засов. Холод сразу пошёл по избе. Он вышел на шаг, дверь прикрыл не до конца. Некоторое время говорил с теми, кто стоял снаружи — тихо, отрывисто. Слова тонули в ночи, только интонации доносились. Потом он отступил в сторону.
— Заходите. — пригласил он.
В избу вошли двое. Сначала — девушка, молодая, лет двадцати с небольшим, бледная, с обветренным лицом, в промокшей куртке. За ней старуха, сухая, маленькая, в тёмном платке на голове. Из свалявшейся мокрой шерсти. Снег с них сыпался прямо на пол.
— Мы… — девушка запнулась, шагнула ближе к печи и протянула руки к огню, — Лена меня зовут... А это бабушка моя… Лиза Васильевна.
Никифорыч прищурился, посмотрел внимательно.
— Не знаю я вас, — сказал он спокойно. — Вы откуда в лесу? Да ещё ночью.
Лена заговорила сбивчиво, торопясь, будто боялась, что её перебьют или не поверят.
— Мы с автобуса… туристический маршрут, к Малой горе, к источнику святому. Автобус с горы кувыркнулся. Людей много пострадало… — она сглотнула. — Метель такая, а уже два дня как никто не пришёл. Мы решили сами добираться… хоть куда-нибудь.
Никифорыч медленно поднял брови.
— Через тайгу? — переспросил он. — Через такую темень? До источника… оттуда километров сорок, не меньше. Это если по прямой.
Игнат хмыкнул, опёрся на стол.
— Да-а… — протянул он. — Повезло вам. Дошли. Сильные, значит… А там ещё люди остались?
Старуха подняла голову. Голос у неё был негромкий, но твёрдый.
— Остались, сынок. Помочь надо! Мы не дойдём уже… — она посмотрела на свои руки, дрожащие от холода. — Спасателей надо. Там женщина беременная. И ещё двое дитяток в автобусе. Остальных… — она замолчала на мгновение, — остальных поубивало.
Слова повисли в избе. Огонь в печи треснул, будто отозвался. Внуки молчали, прижавшись друг к другу. Никифорыч не отвёл взгляда от старухи — смотрел долго, пристально, словно прикидывал правду ли говорит.
**********
Где-то далеко, за стенами зимовья, протянулся волчий вой — жуткий плотный, будто лес выдохнул разом. Звук прошёл по тайге и исчез, а в избе стало холоднее. Внуки разом вжались к Никифорычу, прижались плечами, не скрывая страха.
Старик положил ладонь одному на затылок, другому на плечо.
— Тихо, — сказал он спокойно. — Чего вы боитесь. Это волки. Они своё знают. К людям не сунутся.
Он поднялся, неторопливо, подошёл к печи. На стене рядом, привычно и надёжно, висело ружьё. Никифорыч снял его, проверил, как будто делал это каждый день, и поставил прикладом к полу. Оружие в избе сразу изменило атмосферу.
Игнат тяжело вздохнул.
— Я в деревню схожу, — сказал он. — За спасателями... По-другому никак.
Он сам понимал, что говорит, и потому добавил, неохотно:
— Дней пять выйдет. Метель, да и нога…
Никифорыч почесал бороду, глядя в огонь.
— Ну… — протянул он, — тут уж ничего не поделаешь. Решать всё равно надо... Как-то.
Он повернулся к гостям, взгляд стал цепким.
— Только я вот чего не уясню…, — сказал он медленно. — Что ж это в феврале-то? У нас экскурсии к источнику опять ходят? После той аварии ведь запретили. Насовсем. А тут — снова автобус. Прямо как тогда…
Старуха медленно прошла ближе к печи. Снег с её валенок растаял, оставив тёмные пятна. Она улыбнулась детям — беззубо, мягко, почти ласково.
— Да кто ж его знает, дедушка, — сказала она. — Сколько лет-то прошло с тех пор… Я всё никак не могла выбраться, старая стала. А тут внучка говорит — пустили опять автобус. Ну… — она пожала плечами, — думала, хоть в кои-то веки к воде святой приложусь.
Она протянула руки к теплу, и огонь осветил её лицо так, что морщины легли глубже. Никифорыч смотрел на неё внимательно, не перебивая. Где-то вдалеке волки снова подали голос — уже тише, будто лес напоминал о себе.
**********
Игнат уже взялся за засов, наклонился, собираясь выйти за порог, когда в дверь снова ударили. Не постучали — ударили так, что полотно дрогнуло, дерево хрустнуло, и дверь едва не сорвало с петель. Внуки вздрогнули, прижались друг к другу.
Никифорыч молча шагнул вперёд.
— Сиди, — коротко бросил он Игнату и сам пошёл к двери.
Открыл без спешки.
На пороге стоял мужчина. На голове — меховая шапка. Тулуп на нём был из песца, грубый, тёмный, видавший не одну зиму. За спиной — дробовик. Поверх тулупа широкий пояс, а на поясе всякого понавешано: ножи, какие-то металлические колья, несколько мешочков с чем-то внутри. Чуть сбоку — пистолет. ТТ. А поперёк груди, как вместо патронташа, висела связка чеснока.
Он оглядел избу медленно, с прищуром, будто считал людей. Задержал взгляд на бабке и Лене.
— Здарова, народ честной! — сказал он негромко. — Вижу, в избушке вы собрались… в лесной. Дело справлять хотите, славное? Или вы тут нечисть сами прижучить решили?
Никифорыч оскалился.
— А ты чего, незнакомец, по ночам шастаешь? — ответил он жёстко. — Дел у тебя, что ли, нету? Мы вот с бедой столкнулись. В тайге автобус кувыркнулся, люди погибли. Ты то сам кто таков?
Мужчина чуть наклонил голову, будто прикидывал, стоит ли отвечать.
— Андрей я, — сказал он наконец. — Охотник.
Он сделал паузу.
— На нечисть.
В избе словно что-то оборвалось. Никто не шевельнулся. Даже Игнат перестал дышать на мгновение.
— Какую ещё такую нечисть? — протянула Лена, не веря собственным ушам. — Что за вздор?
Мужчина ничего не ответил. Только ещё раз посмотрел на всех по очереди — и задержал взгляд на старухе.
**************
Андрей, не спрашивая, прошёл по избе к креслу в углу. Половицы под ним скрипнули. Он повернулся на пятке и тяжело плюхнулся, будто прошёл не пару километров по лесу, а сутки тащил на себе груз. Медленно стащил рукавицы, бросил их под ноги.
— Да вот тут дело такое… — начал он ровно, устало. — Я в лесу был. Искал, как обычно, духов злых, оборотней и прочую шваль, что в этом году расплодилась сверх меры. Да только попался мне один след.
Он поднял глаза, будто снова видел его перед собой.
— Сначала нога куриная. Потом — волчья. А под конец — человечья.
Менялась тварь. И шла она прямиком от автобуса… про который вы говорите.
В избе переглянулись. Лена побледнела ещё сильнее, бабка сжала губы. Игнат невольно переступил с ноги на ногу. Никифорыч молчал.
— Да, — продолжил Андрей, — в тайге автобус действительно перевернулся. С горки. Люди погибли… да не все. И не сразу.
В этот момент Никифорыч неспешно достал пачку патронов. Бумага тихо хрустнула. Он, не отрывая взгляда от рассказчика, вставил один патрон, потом второй, и дослал их в ружьё. Звук вышел сухой, окончательный.
Андрей это заметил, но не отреагировал.
— Так вот… — сказал он. — Там, у автобуса, я нашёл женщину. Беременную.
Он снова посмотрел на бабку. Долго. Пристально.
— Ей вскрыли живот. Младенца вытащили. И обгладали… Кто-то славно подкрепился… прежде чем идти дальше.
Внуки сдавленно всхлипнули. Лена закрыла рот ладонью.
— Я, как охотник на нечисть… — Андрей сделал паузу, намеренно затянул её, — я, как охотник на нечисть, полагаю, что мы имеем дело с доппельгангером.
Он сел глубже в кресло, говрил словно вбивал слова в воздух.
— Это тварь... Она притворяется кем угодно — живым. Может быть в обличии человека, может — зверя. Легко подражает походке, голосу, манерам. Но на самом деле это потусторонняя дрянь. Порождение сил ночи и тьмы.
Он замолчал.
Огонь в печи треснул. За стенами зимовья завыл ветер, будто тайга сама подтвердила сказанное.
****************
Игнат медленно перекрестился, не отрывая глаз от Андрея.
— Но у меня вопрос, — сказал он глухо. — Как же мы узнаем, кто эта тварь? И как вообще можем верить твоим словам, дружище?
Андрей поднял бровь.
— А что не так? — переспросил он спокойно.
Игнат тяжело выдохнул.
— А то, — продолжил он, — что мы здесь все прибыли по отдельности. Я, к примеру, пришёл, когда дед уже был тут вместе с ребятишками. Бабка с этой, — он кивнул на Лену, — пришли прямо перед тобой. Каждый сам по себе. Никто никого толком не знает.
— Постойте! — вдруг вскрикнула Лена, голос её дрогнул. — А кто вообще сказал, что если нечисть и бывает… ну допустим, — она запнулась, — что этот вот охотник… этот странный человек… что он сам не есть та самая нечисть?
Слова упали, как камень в воду. В избе повисла пауза — плотная, тягучая. Даже огонь в печи будто притих.
Андрей молча полез за пазуху, достал пластинку жвачки. Неторопливо развернул бумажку, сунул в рот, пожевал, глядя в потолок, словно собираясь с мыслями.
— Друзья мои дорогие, — сказал он наконец, — я задам вам один вопрос.
Он обвёл всех взглядом.
— Здесь вокруг, километров на сто, нет ни одной деревни. Ни одной. Так вот… хоть кто-то из вас знает кого-то другого? Или, может быть, хотя бы пришёл из одного и того же населённого пункта?
Молчание затянулось.
— Да! — вдруг пискнул тонкий голос.
Все обернулись.
— Мы с Васильевки… — продолжила девчушка, прижавшись к лавке. — Мы с дядькой на тракторе ехали… а потом отошли в лес… и потерялись…
Она говорила быстро, сбивчиво, будто боялась, что её перебьют.
Это была та самая девочка, которую до этого все считали внучкой Никифорыча.
Старик медленно повернул к ней голову.
И в этот момент стало ясно: порядок, в котором все привыкли думать, начал рушиться.
***********
Раздался грохот выстрела — короткий, оглушающий. Никифорыч пальнул в упор. Дробь ударила Игнату в живот. Тот даже вскрикнуть не успел — его отбросило к бревенчатой стене, кровь плеснула по доскам, по полу, по лавке. Он сполз вниз, осел тяжёлым мешком, хватая воздух ртом, уже без звука.
Дети закричали. Один сорвался в плач, другой зажал уши ладонями.
Бабка расхохоталась. Громко, захлёбываясь, без остановки, будто её наконец отпустило что-то давнее и тёмное.
Лена метнулась в сторону и спряталась за кресло, за спину Андрея, почти вжимаясь в него.
И только он — Андрей — остался сидеть спокойно. Не дёрнулся, не вскочил. Сидел, как сидел, будто выстрел был частью разговора.
— Окаянный… — процедил Никифорыч, не опуская ружья. — А я-то думаю, чего ты так на дитяток смотришь.
В тишине раздались короткие хлопки. Аплодисменты.
Андрей медленно хлопал в ладони.
— Молодец, старик. Ну прямо молодец, — сказал он без усмешки. — А с чего ты вдруг решил, что он — нечисть?
— Так нога, — ответил Никифорыч глухо. — Ты сам сказал: след меняющийся. А этот с самого начала как пришёл — хромал.
Он перевёл дыхание.
— И глаза… Я в жизни не видел таких глаз. И по лесу он шёл без лыж. Так как он сюда добрался?
Андрей чуть склонил голову.
— Ну ты, дед, даёшь… — спокойно сказал он. — А то, что мы тут почти все без лыж… ну, кроме меня… тебя не смущает?
Лена сорвалась на крик:
— Вы зачем это сделали?! Вы что творите?!
Её голос дрожал, ломался.
Бабка продолжала смеяться. Долго. Громко. Непрерывно. Сидя у печи, раскачиваясь, словно ей было по-настоящему весело.
А кровь под телом Игната медленно расползалась по полу, впитываясь в щели между досками, будто изба сама принимала жертву.
*******************
Раздался стук — короткий, деловой. И почти сразу дверь, так и не запертая за Андреем, распахнулась. В избу вошли двое в жёлтых куртках и штанах. Мужчина в очках, с фонарём в руке. Женщина — в такой же экипировке, прижимая к себе чемоданчик с красным крестом.
На миг в зимовье стало тесно и неуместно светло.
— О-о-о, господа… — протянул Андрей лениво. — Ну только вас здесь и не хватало.
Он махнул рукой.
— Проходите скорей. Представление уже скоро начнётся.
Женщина, не оглядываясь по сторонам, сразу бросилась к Игнату. Опустилась рядом с ним на колени, раскрыла чемоданчик, заговорила быстро, уверенно, будто находилась в обычной машине «скорой», а не посреди тайги. Что-то делала с его раной, что-то повторяла успокаивающе, почти машинально.
— Какого лешего тут происходит?! — вскрикнул дед. — Что за балаган посреди леса?!
В этот момент бабка резко замолчала.
Смех оборвался, словно его отрезали ножом.
Она медленно поднялась, начала раздеваться. Без суеты, без стыда. Снимала с себя одежду одну за другой, аккуратно, будто выполняла давно заученное действие.
Андрей тем временем неспешно потянул из-за пояса металлический кол. Держал его свободно, без напряжения, как инструмент, который вот-вот понадобится.
Бабка продолжала раздеваться, не сводя глаз с Никифорыча. Взгляд у неё был пустой и цепкий одновременно. Дети жались к деду, уткнувшись ему в спину, не смея ни закричать, ни отвести глаз.
Когда на ней не осталось одежды, она не остановилась.
Старуха впилась пальцами в собственную плоть. Движения были резкими, неестественными, будто боль к ней не имела отношения. То, что ещё секунду назад выглядело человеческим телом, начало сползать, терять форму, осыпаться слоями, как старая, давно высохшая оболочка.
Она вцепилась черными грязными когтям в свою плоть... стала сдирать ее... свою висящую грудь... обвисшие бока.. кожу с шеи... все сползало и отрывалось лохмотьями — мяса и крови..
В избе повис тяжёлый, давящий ужас. Никто не говорил. Даже спасатели замерли, не понимая, на что смотрят.
И только Андрей сделал шаг вперёд, сжав кол крепче.
— Вот теперь, — тихо сказал он, — можно и без сомнений.
**************
Он не успел ударить.
Старуха вдруг снова зашлась смехом — резким, визгливым, уже не человеческим. Тело её дрогнуло, пошло рябью, и в следующий миг она просто осыпалась. Не упала — именно расползлась по полу вязкой, серо-чёрной слизью, потекла к щелям между досками, просочилась в подпол.
В избе повисла тишина, тяжёлая, липкая.
Лена тряслась в углу, обхватив колени, не в силах оторвать взгляд от пола. Никифорыч только и успел обернуться к спасателям — но тех уже и след простыл. Дверь хлопнула от порыва ветра и закрылась. Вместе со спасателями исчез и труп Игната. Ни крови, ни тела. Пусто.
Андрей медленно выдохнул.
— С мужиком ты, дед, ошибся… — сказал он спокойно. — Ну ничего. Зато оборотням будет чем поживиться, отвлечься, пока мы с ведьмой разбираться будем… Если справимся…
Никифорыч резко вскинул ружьё, направил его на Лену.
— Стоять.
Андрей тут же шагнул вперёд, ладонью отвёл ствол.
— Нет, дед. Эта — нормальная. Ведьма с ней от самого автобуса шла. Хватит уже палить по всем подряд.
Никифорыч тяжело дышал, пальцы побелели на ложе.
— Слушай, сынок… — выдавил он. — Это что ж за чертовщина такая получается…
Андрей, не отвечая, развязал один из мешочков и резко сыпанул его содержимое в воздух. Серебряная пыль вспыхнула в свете печи и рассеялась по зимовью. Лёгкая, почти невесомая, она осела на пол, на стены, на лица.
Один из детей чихнул… И всё.
— Это хорошо, — кивнул Андрей. — Не люблю нечисть убивать. Особенно в обличье малолеток.
Он посмотрел на детей.
— Раз нет реакции — значит, так и есть. Ты, дед, за ними смотри.
Он повернулся к полу, к люку.
— А мы в подпол полезем.
Никифорыч сглотнул.
— У тебя там что? — спросил Андрей. — Погреб просто?
— Дак… нет, — ответил дед. — Коридор я вырыл. До баньки. Ну и погребок тоже… а как же.
Андрей недовольно цыкнул, опустился на колено, открыл деревянный люк. Из тьмы потянуло сыростью и чем-то старым, затхлым. Он начал спускаться по шаткой лестнице вниз.
И уже из темноты бросил:
— Эй, красотка… пойдём, поможешь.
Он обращался к Лене.
*****************
Внизу не оказалось ничего необычного. Старые звериные шкуры, аккуратно сложенные вдоль стен. Пара банок консервов. Крюки, верёвки, топор, всё то, что может пригодиться идущему по тайге охотнику — и всё то, что не жалко оставить без присмотра. Никаких следов, никакой свежей возни. Только сырость и застоявшийся холод.
Андрей выругался сквозь зубы.
Лена молча шла следом. Они пробрались по коридору с укреплёнными деревянными стенами, узкому, низкому, где приходилось пригибаться. Доски были старые, потемневшие, кое-где подпертые брусками. Коридор вывел их к бане.
Они выбрались наружу.
Ночь была всё такой же — тёмная, плотная, без движения. Ни шагов, ни теней. Ничего.
— Плохо… — сказал Андрей. — Значит, уже вернулась.
Лена молчала. Белая прядь волос упрямо лезла ей на лицо, липла к щеке. Она снова и снова пыталась убрать её, но пальцы дрожали, и прядь возвращалась.
Они рванули обратно, через сугробы, к дому.
И увидели.
Чуть поодаль, на утоптанном снегу, копошились фигуры в жёлтых куртках, перепачканных кровью. Те самые. Они склонились над телом, которого уже почти не было — дожирали. Хрипло, жадно, не скрываясь.
Одна из тварей подняла голову.
Женщина. Вернее, то, что ею прикидывалось. Морда была перекошена, пасть растянута, и в ней блеснул острый ряд окровавленных клыков. Она уставилась прямо на Андрея и оскалилась.
Андрей не стал останавливаться.
Он выхватил дробовик из-за спины и пальнул навскидку. Выстрел разорвал ночь. Твари взвизгнули, дёрнулись и рванули в лес, исчезая между деревьями.
На их телах, на бегу, вспыхивали маленькие синие огоньки — там, где серебряная дробь вошла в плоть. Они метались, гасли и снова загорались, пока нечисть не растворилась в темноте.
Снег остался пустым. Только кровь и следы, быстро засыпаемые метелью.
**************
Андрей оставил Лену у входа.
Доски скрипнули под его тяжестью, а холодная тьма зимовья встретила его как живой организм.
Внутри дети уже не были детьми. Их маленькие тела растянулись, спины изогнулись, пальцы превратились в когти, глаза горели жадностью. Они склонились над Никифорычем, кусая и разрывая его плоть, хрипло визжа, переплетая детский голос с нечеловеческим урчанием. Старик пытался отбиваться руками, но мощь зверских тварей была невероятной; они рвали его когтями, оставляя на его теле кровавые полосы.
Андрей не колебался. Он достал дробовик, сжимая его так, что ствол слегка дрожал от напряжения. Первый выстрел разорвал тьму, дробь разлетелась по комнате, врезаясь в тварей, часть из которых взвизгнула и отлетела к стене, оставляя на досках следы крови. Но несколько бросились на него, не обращая внимания на боль.
Он упал к старым полкам, хватая топор, перевернутую скамью — всё, что могло стать оружием.. Один маленький упырь прыгнул, удар дробью прямо в грудь отбросил его обратно. Другой вцепился зубами в ногу — Андрей пнул его, отлетела и повисла на нитке мышцы обломанная челюсть, тварь завизжала, затем рухнула.
Комната наполнилась звуками рёва, хруста костей, шипения и детских визгов одновременно. Серебряная пыль поднималась, отражаясь в свете огня, осыпаясь на кровь и половицы. Андрей двигался как тень, каждая атака точна и смертоносна. Он крутился, сшибая тварей, не давая им возможность скоординироваться.
Через несколько минут, когда последний из существ рухнул, на полу остались только следы крови, разорванная плоть, куски шерсти и трупы. Комната замерла. Дыхание Андрея было тяжёлым, глаза горели красным отблеском огня.
Он вышел наружу, вздохнул морозного воздуха. Лена уже исчезла. На снегу остался только красный след, ведущий в чащу леса. Снег хрустел под его ногами, а ветер играл с белым полотном зимы, словно смывая последние остатки кошмара. Андрею оставалось только идти следом.
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА