Я лежала в луже, и грязная вода пропитывала мою куртку.
— Уродина! — Катька стояла надо мной и смеялась. — Думаешь, раз за моим братом замужем, можешь указывать мне, что делать?
Встать. Просто встать и уйти.
Но ноги не слушались. Я смотрела на неё снизу вверх — на идеально уложенные волосы, на наращенные ресницы, на губы, подкрашенные той помадой, что стоит как моя зарплата за неделю. Катька вытерла руки влажной салфеткой.
— Запомни раз и навсегда: мой салон — не твоё дело.
Она развернулась на каблуках и пошла к своей машине, не оглядываясь.
А я всё лежала.
Как это вообще случилось?
Утром я пришла к ней с простой просьбой. Точнее, с вопросом. Вчера мою дочку Лизку приводили из школы вся в слезах — одноклассницы над ней смеялись. Волосы, говорят, как солома, и вообще она страшная. Лизке десять лет. Какая может быть солома в десять лет?
— Катюш, — сказала я ей, когда зашла в салон. — Можешь Лизку подстричь? Просто чуть-чуть. Чтобы красиво было.
Катька даже не подняла голову от телефона.
— Не работаю с детьми.
— Да она уже не маленькая. И я заплачу, конечно.
— Сказала — не работаю.
Я стояла посреди салона и смотрела, как Катька листает инстаграм. Две её мастера делали вид, что заняты, но я чувствовала их взгляды. Неловко. Очень неловко.
— Ладно, — сказала я. — А может, хотя бы посоветуешь, к кому обратиться?
Вот тут Катька наконец подняла голову.
— Слушай, а ты что, не понимаешь по-русски? Мне некогда с твоими проблемами разбираться. У меня бизнес, а не благотворительность.
Бизнес. Я посмотрела вокруг — на потрескавшуюся плитку на полу, на зеркало с пятнами, на раковину, из которой торчали волосы. Катька заметила мой взгляд.
— Что уставилась? Не нравится — не ходи.
— Я и не хожу, — вырвалось у меня. — Тут вообще-то не очень чисто.
Не надо было этого говорить.
Катька встала. Медленно. Я видела, как напряглись её плечи, как сжались кулаки.
— Повтори, — сказала она тихо.
— Я не хотела...
— ПОВТОРИ!
Посетители в салоне замерли. Даже фен перестал гудеть.
— Катюш, давай не будем...
— А, понятно. — Она усмехнулась. — Ты решила показать мне, какая ты умная? Указать, как мне свой салон вести?
Она подошла ближе. Близко. Слишком близко.
— Знаешь что, дорогая золовушка? Пошли-ка на улицу. Поговорим по душам.
Уйти. Просто развернуться и уйти.
Но я пошла за ней. Почему-то пошла.
На улице было сыро, только что прошёл дождь. Катька остановилась у своей белой машины и повернулась ко мне.
— Ты совсем охренела, да?
— Я просто попросила подстричь дочку...
— ТЫ ЗАЯВИЛАСЬ В МОЙ САЛОН И НАЧАЛА МНЕ УКАЗЫВАТЬ!
Я попятилась. За спиной была лужа — большая, мутная лужа от вчерашнего дождя.
— Катя, успокойся...
— Не смей мне говорить, что делать!
Она толкнула меня. Резко. Обеими руками в грудь.
И я полетела назад.
Вода была ледяной. Грязь прилипла к волосам, к лицу. Я лежала и смотрела в серое небо, а Катька стояла надо мной и улыбалась.
— Уродина! — Катька стояла надо мной и смеялась. — Думаешь, раз за моим братом замужем, можешь указывать мне, что делать?
Уродина.
Это слово вошло в меня, как нож. Медленно и глубоко.
— Запомни раз и навсегда: мой салон — не твоё дело.
Она села в машину и уехала, а я всё лежала в луже.
Уродина.
Встала я только тогда, когда поняла — больше здесь никого нет. Встала, отряхнулась и пошла домой. По дороге зашла в аптеку — купить что-то от простуды. Чувствовала, что заболею.
Дома разделась, приняла душ. Долго стояла под горячей водой и думала об одном: уродина. Катька назвала меня уродиной. При всех. При посетителях, при своих мастерах.
За что?
За то, что я попросила подстричь дочку? За то, что заметила грязь в её салоне?
— Мам, что случилось? — Лизка заглянула в ванную.
— Ничего, солнышко. Просто замёрзла.
Уродина. А Лизка — какая она? Тоже уродина? Она же на меня похожа.
Вечером пришёл Сергей.
— Катька звонила, — сказал он, даже не поздоровавшись. — Говорит, ты к ней приставала.
— Приставала?
— Ну да. В салон пришла, начала указывать, как ей работать.
Я смотрела на мужа и не узнавала его. Вот он стоит у двери, даже куртку не снял, и повторяет слова своей сестры.
— Я попросила Лизку подстричь.
— А что ещё говорила?
Что я говорила? Что в салоне грязно? Это же правда.
— Ничего особенного.
— Катька расстроилась. Говорит, ты её при клиентах опозорила.
Опозорила. А как же я? Разве можно толкать человека в лужу?
— Серёж, она меня толкнула...
— Ну и что? Ты первая начала.
Он прошёл в комнату, включил телевизор.
Я первая начала.
Я сидела на кухне и пила чай. Горячий, сладкий. Руки всё ещё дрожали — то ли от холода, то ли от злости.
Уродина.
Это слово крутилось в голове, как заевшая пластинка.
На следующий день я встала рано. Лизка ушла в школу, Сергей — на работу. Я осталась одна и вдруг поняла: надо что-то делать.
Не с Катькой. С салоном.
Я работаю в санэпидстанции. Уже пять лет. Знаю, как должно выглядеть место, где людей обслуживают. Знаю, какие должны быть справки у мастеров, как часто мыть инструменты, где хранить химию.
А ещё я помню каждую деталь из вчерашнего дня.
Потрескавшаяся плитка — это не просто некрасиво. Это рассадник бактерий. Грязные раковины — тоже. А то зеркало с пятнами... На нём явно была плесень. Чёрные точки по краям.
Надо посмотреть.
Не как клиент. Как специалист.
В обед я взяла отгул и поехала в центр. Салон Катьки находился в подвале старого здания — сырость там была всегда. Но одно дело сырость, и совсем другое — нарушение санитарных норм.
Я зашла внутри и попросила записать на маникюр.
— На завтра есть окошко, — сказала администратор.
— А сегодня нельзя? Очень нужно.
— Ну... — Девочка посмотрела в журнал. — Через час освободится место. Подождёте?
Я кивнула и села в кресло у окна.
Смотри. Просто смотри.
Первое, что бросилось в глаза — мастер не мыл руки между клиентами. Обслужил одну женщину, вытер пилку салфеткой и сразу взялся за следующую. Никакой дезинфекции.
Второе — инструменты лежали в открытом лотке. Грязные и чистые вперемешку.
Третье — химия для волос стояла прямо на подоконнике. На солнце. А она должна храниться в тёмном прохладном месте.
Ещё.
Я встала и пошла в туалет. Там было ещё хуже. Плесень на стенах, протекающий кран, на полу лужи. А главное — никаких одноразовых полотенец. Одно матерчатое висело на крючке, мокрое и грязное.
Сколько людей им вытирались?
Вернулась в зал. Мой мастер — молодой парень с длинными волосами — уже ждал.
— Проходите.
Сели за столик. Он достал пилку из того же лотка, где лежали чужие инструменты.
— А вы их чем обрабатываете? — спросила я.
— Что?
— Инструменты. Чем дезинфицируете?
Он пожал плечами.
— Спиртом протираем.
— Можно посмотреть?
Парень нахмурился, но показал пузырёк. Я понюхала — обычная водка. Не спирт, а водка. Для дезинфекции нужен спирт не менее семидесяти градусов.
Этого мало.
— А медкнижки у всех есть? — спросила я.
— А вы кто такая?
— Просто интересуюсь.
— Какие-то вы подозрительные, — буркнул он и принялся за мои ногти.
Я сидела и запоминала. Каждую деталь. Каждое нарушение.
К вечеру у меня была целая картина. Не салон красоты, а рассадник инфекций. Удивительно, как люди ещё не болеют массово после посещения этого места.
А может, болеют?
На следующий день я пришла на работу и заглянула в базу жалоб. За последний месяц было три обращения по поводу кожных высыпаний после маникюра. Все три — клиенты салона Катьки.
Всё. Хватит.
Я написала заявление на проведение внеплановой проверки. Указала адрес, описала нарушения, приложила копии жалоб.
Подписывала бумаги, а руки не дрожали. Спокойно. Очень спокойно.
Это не месть. Это работа.
Проверка была назначена на понедельник. Я не участвовала — конфликт интересов. Но коллеги рассказали: хуже, чем они думали.
— Там вообще медкнижки не все в порядке, — говорила Ольга Васильевна, начальник отдела. — У двух мастеров справки просрочены на полгода. А химию для волос они покупают с рук, без сертификатов.
— И что решили?
— Закрываем. До устранения нарушений.
Закрываем.
Я шла домой и думала об этом слове. Закрываем. Катькин салон закрывается.
Уродина.
А теперь что она скажет?
Вечером раздался звонок. Сергей снял трубку.
— Алло? Катя? Что... что?!
Он говорил минут десять. Я слышала только его реплики:
— Как закрыли?
— За что?
— Какие нарушения?
— Не может быть...
Потом он положил трубку и повернулся ко мне.
— Катькин салон закрыли.
— Правда? — Я старалась говорить спокойно.
— Санэпидстанция приходила. Нашли кучу нарушений. Теперь она должна всё переделать, справки получить... Это же денег куча!
Да. Денег куча.
— Она говорит, это кто-то специально настучал. Кто-то из конкурентов.
— Может быть.
Сергей смотрел на меня внимательно.
— А ты случайно не знаешь...
— Что?
— Ну... ты же в санэпидстанции работаешь.
Знаю.
— Серёж, у них действительно были нарушения. Я видела.
— Какие нарушения? Обычный салон как обычный.
— Плесень на стенах, грязные инструменты, просроченные справки...
— Откуда ты знаешь про справки?
Я молчала.
— Настя, — он сделал шаг ко мне. — Это ты написала заявление?
Да. Я.
— Да.
Он остолбенел. Буквально. Стоял с открытым ртом и смотрел на меня, как на привидение.
— Ты... ты подставила мою сестру?
— Я выполнила свою работу.
— КАКУЮ РАБОТУ? Она же семья!
— Семья, которая называет меня уродиной.
Сергей сел на диван. Тяжело.
— Боже... Катька права была. Ты действительно...
— Что? — Я подошла ближе. — Что я?
Он поднял голову. В глазах была злость и что-то ещё. Разочарование.
— Мстительная.
Мстительная.
Не уродина. Мстительная.
— А знаешь что, Серёж? — сказала я тихо. — Пусть лучше мстительная, чем та, которая лежит в луже и молчит.
Он вскочил с дивана.
— Ты с ума сошла! Из-за какой-то ерунды...
— Ерунды? — Я почувствовала, как внутри всё закипает. — Твоя сестра толкнула меня в грязь и назвала уродиной. При посторонних людях. А ты называешь это ерундой?
— Ну подумаешь, поругались...
— ПОДУМАЕШЬ?
Лизка выглянула из своей комнаты.
— Мам, пап, что происходит?
— Иди к себе, — сказала я. — Мы разговариваем.
— Но вы кричите...
— К СЕБЕ!
Лизка испуганно кивнула и закрыла дверь.
Сергей смотрел на меня, как на чужую.
— Я тебя не узнаю.
— А я тебя узнаю очень хорошо. Ты встал на сторону сестры, даже не выяснив, что случилось.
— Она моя сестра!
— А я кто? Соседка?
Он молчал.
— Я твоя жена, Серёж. Мать твоего ребёнка. А ты поверил ей, не мне.
— Она сказала, ты к ней приставала...
— И ты поверил. Сразу. Даже не спросил мою версию.
Конечно поверил. Катька для него святая.
Сергей сел обратно на диван, потёр лицо руками.
— Господи, что теперь будет...
— Ничего не будет. Она устранит нарушения и откроется снова.
— Там же денег на ремонт нужна куча! Откуда она их возьмёт?
Не мои проблемы.
— Пусть у банка кредит берёт.
— У неё уже есть кредит! За оборудование!
Я пожала плечами. Мне было всё равно. Совершенно всё равно.
Телефон зазвонил снова. Сергей схватил трубку.
— Катя? Да, она призналась... Что? НЕТ! Этого я не позволю!
Он говорил долго, иногда повышая голос. Я слышала обрывки:
— Успокойся...
— Не говори ерунды...
— Это невозможно...
Наконец он повесил трубку.
— Она хочет подать на тебя в суд, — сказал он устало.
— За что?
— За ущерб. Говорит, ты специально всё подстроила.
Конечно. Я же подстроила плесень на стенах и просроченные справки у её мастеров.
— Пусть подаёт.
— Настя, ты понимаешь, что творишь? Это же семья рушится!
— Семья уже рухнула. В тот момент, когда твоя сестра толкнула меня в лужу, а ты встал на её сторону.
Сергей встал и пошёл к двери.
— Куда?
— К Катьке. Попробую её успокоить.
— Конечно. Беги к сестричке.
Он остановился у порога.
— А что ты хотела? Чтобы я с ней поссорился из-за твоих проблем?
Моих проблем?
— Серёж, — сказала я очень тихо. — Иди к ней. И не возвращайся.
Он обернулся.
— Что?
— Ты меня слышал.
— Настя, ну что ты говоришь...
— Иди.
Он постоял ещё минуту, потом взял ключи и ушёл.
Тишина.
Я сидела на кухне и пила чай. Холодный уже. Но мне не хотелось вставать и подогревать.
Что я наделала?
Разрушила салон золовки. Поссорилась с мужем. А ради чего? Ради того, что меня назвали уродиной?
Да. Ради этого.
Потому что нельзя позволять людям топтать тебя. Даже если эти люди — семья.
Лизка тихо вышла из комнаты.
— Мам, пап ушёл?
— Ушёл.
— Надолго?
Не знаю.
— Не знаю, солнышко.
— А что вы ругались?
Я посмотрела на дочку. Тонкие русые волосы, серые глаза, веснушки на носу. Обычная девочка. Хорошая девочка.
— Лиз, а тебя правда дразнят в школе?
Она кивнула.
— За что?
— Говорят, я некрасивая.
Некрасивая. Уродина. Одно и то же.
— А ты знаешь, что красота — это не самое главное?
— Знаю. Ты мне говорила.
— И что самое главное?
— Чтобы человек был хорошим.
Хорошим. А я хорошая? После того, что сделала?
— Мам, а тётя Катя правда плохая?
Откуда она знает про тётю Катю?
— Почему ты спрашиваешь?
— Я слышала, как вы с папой говорили. Про салон и про то, что она тебя обидела.
Слышала.
— Лиз, взрослые иногда ссорятся. Это нормально.
— А помиритесь?
Я не знала, что ответить. Честно не знала.
Телефон зазвонил в одиннадцать вечера. Сергей.
— Настя, нам надо поговорить.
— Говори.
— Не по телефону. Выйди во двор.
Я выглянула в окно. Он стоял у подъезда, курил. Не курил уже два года, бросил.
Опять начал.
Спустилась вниз. Он выглядел усталым.
— Катька в истерике, — сказал он без предисловий.
— И что?
— Ей действительно нужны деньги. Много денег. Если она не устранит нарушения за месяц, лицензию совсем отберут.
А мне-то что?
— Серёж, это её проблемы.
— Наши проблемы. Она просит у нас взаймы.
— У нас нет денег.
— Есть. Твоя премия за прошлый год. Ты её на депозит положила.
Премия. Сорок тысяч рублей. Я копила их на отпуск с Лизкой.
— Нет.
— Настя...
— НЕТ!
Сергей затянулся сигаретой.
— Тогда она подаёт в суд.
— Пусть подаёт. У неё нет оснований.
— Она найдёт адвоката...
— Серёж, — я подошла к нему вплотную. — Послушай меня внимательно. Твоя сестра нарушала санитарные нормы. Я это задокументировала и передала куда следует. Никаких личных мотивов в заявлении не было. Только факты.
— Но ты же из-за ссоры это сделала!
— Конечно. А иначе я бы прошла мимо, как все остальные.
Он покачал головой.
— Ты изменилась.
— Да. Изменилась.
И это хорошо.
— Катька говорит, раньше ты была другой.
— Раньше я боялась. А теперь не боюсь.
— Чего не боюсь?
Я задумалась. Чего я раньше боялась? Конфликтов. Ссор. Того, что обо мне плохо подумают.
— Не боюсь говорить правду.
— Какую правду?
— Что твоя сестра хамка. Что её салон антисанитарный. Что ты всегда встаёшь на её сторону, а не на мою.
Сергей молчал. Курил и молчал.
— И ещё, — добавила я. — Не боюсь остаться одна.
Он поднял голову.
— То есть?
— То есть если ты выберешь сестру, я не буду умолять тебя остаться.
Странно. Говорю это и понимаю — не блефую. Действительно не буду умолять.
— Настя, мы же пятнадцать лет вместе...
— И что? Пятнадцать лет ты ставил её мнение выше моего.
— Она моя сестра!
— А я твоя жена. Была.
Была. Прошедшее время. Само выскочило.
Сергей бросил сигарету, растоптал.
— Ладно. Предположим, Катька действительно не права. Но зачем было её уничтожать?
— Я никого не уничтожала. Я пресекла нарушения.
— Ты разрушила ей жизнь!
— Серёж, — я вздохнула. — Ты представляешь, что могло случиться? Если бы кто-то заразился гепатитом от грязных инструментов? Или получил химический ожог от просроченной краски?
— Но ведь не получил же...
— Пока не получил. А завтра?
Он не понимает. Совершенно не понимает.
— Знаешь, что мне больше всего обидно? — сказала я. — Не то, что Катька меня толкнула. Не то, что обозвала. А то, что ты ей поверил. Сразу. Без разговоров.
— Я же не знал...
— Не знал, потому что не захотел узнать.
Мы стояли под фонарём, и я видела его лицо. Усталое. Растерянное. Чужое.
— Что теперь будет? — спросил он.
— Не знаю.
— Мы разводимся?
Хороший вопрос. Разводимся ли?
— Серёж, а ты хочешь, чтобы мы остались вместе?
— Конечно хочу!
— Даже после того, что я сделала с салоном Катьки?
Он помолчал.
— Ты можешь забрать заявление...
— НЕТ.
Слово вырвалось само. Громко и чётко.
— Тогда... — Он развёл руками. — Не знаю, как мы дальше жить будем.
Вот и ответ.
— Значит, не будем.
— Настя...
— Иди домой, Серёж. Собирай вещи.
— Ты меня выгоняешь?
— Ты сам уходишь. Просто пока не понимаешь этого.
Он постоял ещё минуту, потом пошёл к подъезду.
Всё.
Поднялась домой. Лизка спала. Я прикрыла дверь в её комнату и села на кухне.
Что я наделала?
Разрушила семью. Из-за чего? Из-за того, что меня назвали уродиной?
Нет. Не из-за этого.
Из-за того, что молчала пятнадцать лет. Терпела хамство Катьки, равнодушие Сергея, собственный страх.
А потом не выдержала.
И правильно сделала.
Утром Сергей собрал сумку.
— Пока поживу у Катьки, — сказал он. — Потом посмотрим.
— Посмотрим, — согласилась я.
— А Лизке как объяснить?
— Скажу, что папа в командировке.
— Надолго?
Не знаю.
— Серёж, когда решишь — позвони.
— Что решу?
— Кто тебе важнее. Сестра или семья.
Он ушёл, а я проводила Лизку в школу и поехала на работу.
В обед позвонила Ольга Васильевна.
— Настя, к нам приходила женщина. Катерина Морозова. Говорит, ты на неё наклеветала.
— И что вы ей ответили?
— Показала акт проверки. После этого она ушла.
Значит, в суд подавать не будет. Поняла, что дело проиграное.
— Настя, а у вас с ней какие-то личные отношения есть?
Есть.
— Она моя золовка.
— Понятно. — Ольга Васильевна помолчала. — Ну что ж, закон есть закон. Родство тут не при чём.
Вечером я забрала Лизку из продлёнки.
— Мам, а папа когда приедет?
— Не знаю, солнышко.
— А если не приедет?
Умная девочка. Всё понимает.
— Тогда мы останемся вдвоём.
— И что будем делать?
— Жить. Как раньше жили.
— А мне папа нужен.
Мне тоже нужен. Но не такой.
— Знаю. Но иногда взрослые не могут жить вместе.
— Из-за того, что ругаются?
— Из-за того, что по-разному понимают, что хорошо, а что плохо.
Лизка кивнула. Не плакала, не капризничала. Просто кивнула.
Сильная.
Через неделю позвонил Сергей.
— Как дела?
— Нормально.
— Лизка как?
— Спрашивает про тебя.
— Настя... Может, встретимся? Поговорим?
— О чём?
— Ну... Как дальше жить.
Я подумала. Хочу ли я встречаться? Говорить?
— Серёж, ответь на один вопрос.
— Какой?
— Ты считаешь, что я неправа?
Пауза. Долгая пауза.
— Методы у тебя, конечно, жёсткие...
— Я спрашиваю не про методы. Про правоту.
— Ну... формально ты права. Нарушения действительно были.
Формально.
— А неформально?
— Неформально... Ну зачем было Катьку добивать? Она же и так пострадала.
Вот оно.
— Понятно, — сказала я. — Тогда говорить не о чем.
— Настя, подожди...
Я повесила трубку.
Всё ясно. Он жалеет сестру, а не меня. Считает, что пострадала она, а не я.
Уродина в луже — это не страдание. Это ерунда.
Больше он не звонил.
Месяц прошёл быстро. Лизка привыкла, что папы нет дома. Перестала спрашивать, когда он вернётся.
Я тоже привыкла. К тишине по вечерам. К тому, что не надо готовить ужин на троих. К тому, что никто не переключает телевизор, когда я смотрю новости.
Странно. А мне нравится.
Работа шла своим чередом. Проверки, отчёты, жалобы граждан. Всё как обычно.
В пятницу зашла Ольга Васильевна.
— Настя, помнишь салон твоей золовки?
— Помню.
— Они так и не устранили нарушения. Лицензию аннулировали окончательно.
Окончательно. Значит, всё. Катькиного салона больше нет.
— Жалко, конечно, — продолжила Ольга Васильевна. — Но что поделать. Закон есть закон.
Я кивнула. Мне не было жалко. Совсем.
В субботу мы с Лизкой пошли в центр. Хотели купить ей новые джинсы к школе. Проходили мимо того здания, где был салон Катьки.
Окна заклеены газетами. На двери висит замок. И объявление: «Помещение сдается».
— Мам, а что это было раньше? — спросила Лизка.
— Салон красоты.
— А почему закрыли?
Потому что я написала заявление.
— Не знаю, солнышко. Наверное, не очень хорошо работали.
Лизка пожала плечами и потащила меня дальше, к магазину.
А я оглянулась на заклеенные окна. Всё. Катьки здесь больше нет.
И хорошо.
Вечером позвонила мама.
— Настя, а что у вас с Серёжей? Он давно не заходил.
— Мы расстались.
— КАК расстались?
— Обычно. Он ушёл, я осталась.
— Боже мой... А из-за чего?
Рассказывать маме про лужу, про уродину, про салон? Не хочется.
— Из-за разных взглядов на жизнь.
— Настенька, а вы не помиритесь?
— Нет, мам.
— А как же Лизочка? Ей же папа нужен!
Папа нужен. А Серёж?
— Мам, папой можно быть, не живя в одной квартире.
— Но это же не семья...
— А то, что было, тоже не семья.
Мама вздохнула.
— Ну что ж... Если так решили. Только не торопись с разводом. Вдруг передумаете?
Не передумаем.
— Посмотрим, мам.
В понедельник случилось неожиданное. В обед ко мне в кабинет зашла незнакомая женщина.
— Вы Анастасия Петровна?
— Да.
— Меня зовут Лариса. Я работала у Морозовой. В салоне.
Работала. Прошедшее время.
— Присаживайтесь.
Лариса села на край стула. Видно было, что нервничает.
— Я хотела вас поблагодарить, — сказала она тихо.
— За что?
— За то, что закрыли этот... этот ужас.
Я удивилась.
— Простите?
— Ну... за проверку. За то, что всё вскрылось.
Поблагодарить? Меня благодарят за то, что я разрушила её работу?
— Лариса, вы же потеряли работу...
— Да! — Её глаза загорелись. — И слава богу! Вы не представляете, что там творилось!
— Что именно?
— Морозова заставляла нас работать с просроченными справками. Говорила — ничего страшного, никто не проверит. И инструменты... — Лариса поморщилась. — Мы их спиртом протирали, а она кричала: слишком дорого, используйте водку.
— И вы молчали?
— А что делать? Работу терять не хотелось. А теперь я устроилась в нормальный салон. С честным хозяином. И зарплата больше, и условия человеческие.
Значит, я не только Катьку наказала. Я людей освободила.
— Спасибо вам, — повторила Лариса. — Если бы не вы, мы бы так и работали в этой помойке.
После её ухода я долго сидела и думала. Помойка. Вот как собственный мастер называл салон Катьки.
А Сергей говорил — обычный салон как обычный.
Слепой. Или не хотел видеть.
Вечером забрала Лизку из школы. Она была какая-то грустная.
— Что случилось?
— Мариша меня дразнила.
Опять.
— Как?
— Сказала, что у меня папы нет. Что я теперь из неполной семьи.
Из неполной семьи. Больно. Но не так больно, как ожидала.
— Лиз, а ты что ответила?
— Ничего. А что отвечать?
— Можешь сказать, что папа есть, просто живёт отдельно.
— А зачем живёт отдельно?
Хороший вопрос. Как объяснить десятилетней девочке, что папа выбрал сестру вместо нас?
— Взрослые иногда не могут договориться. Ссорятся.
— А потом мирятся?
— Не всегда.
Лизка кивнула. Серьёзно так кивнула, по-взрослому.
— Мам, а мне Мариша ещё сказала, что разведённые женщины несчастные.
Несчастные.
— А ты как думаешь, я несчастная?
Лизка посмотрела на меня внимательно.
— Нет. Ты даже веселее стала.
Веселее? И правда. Не плачу по вечерам, не переживаю из-за каждого Катькиного звонка, не жду, когда Сергей наконец встанет на мою сторону.
— Значит, Мариша ошибается.
— Значит, ошибается, — согласилась Лизка.
В ноябре встретила на улице Сергея. Он шёл из магазина с пакетами. Постарел. Или показалось.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
— Как дела?
— Нормально. Как твои?
— Тоже нормально.
Стоим, разговариваем, как чужие люди. А может, мы и есть чужие? Были всегда?
— Лизка как?
— Хорошо. Учится хорошо.
— Передай ей привет.
— Передам.
Хотел уже уходить, но остановился.
— Настя, а ты... не передумала?
— О чём?
— Ну... о нас.
О нас. Есть ли это «нас»?
— А ты передумал?
— О чём?
— О том, кто прав, а кто виноват.
Сергей помолчал.
— Ты всё-таки слишком жестоко поступила с Катькой.
Вот оно.
— Понятно, — сказала я. — Тогда не о чем говорить.
— Настя, подожди... Может, всё-таки попробуем? Ради Лизки?
Ради Лизки. Всегда находится что-то, ради чего нужно терпеть.
— Серёж, а ты извинился перед Катькой за то, что она меня в лужу толкнула?
— При чём тут это?
— При том, что ты до сих пор считаешь виноватой меня, а не её.
— Ну... она, конечно, тоже была неправа...
— Тоже? — Я усмехнулась. — Значит, и я неправа, и она неправа, но я неправа больше?
Сергей растерянно молчал.
— Знаешь что, — сказала я. — Оставайся у Катьки. Вам будет хорошо вместе.
— Я не у Катьки живу. Снимаю квартиру.
А мне какая разница?
— Хорошо. Живи где хочешь.
Развернулась и пошла домой.
— Настя! — крикнул он вслед.
Не обернулась.
Дома Лизка делала уроки.
— Мам, а я папу встретила сегодня возле школы.
Встретила.
— Да? И что он говорил?
— Спрашивал, как у меня дела. И ещё сказал, что скучает.
— А ты что ответила?
— Что у меня дела хорошо. А про скучает — ничего не ответила.
Правильно.
— Лиз, а ты хочешь, чтобы папа вернулся?
Лизка оторвалась от тетрадки.
— Не знаю. — Подумала. — А он изменился?
Умница.
— Нет. Не изменился.
— Тогда не хочу.
Всё ясно.
В декабре принесли повестку из ЗАГСа. Сергей подал на развод.
Наконец-то.
Расписалась, поставила дату. Никаких эмоций. Странно, но никаких.
Суд назначили на январь. Быстро всё решилось — имущество не делили, Лизка осталась со мной. Сергей обязался платить алименты.
— Вы не против совместного воспитания ребёнка? — спросил судья.
— Не против, — ответила я.
Хотя знала: воспитывать он не будет. Максимум — встречаться раз в месяц.
И точно. Встречался первые два месяца, потом забросил.
А я и не расстроилась.
Весной переехали в другой район. Лизке поближе к новой школе, мне — подальше от старых воспоминаний.
Квартиру сняли светлую, с большими окнами. Лизка сразу выбрала себе комнату.
— Мам, а здесь хорошо, — сказала она, стоя у окна.
— Да. Здесь хорошо.
И правда хорошо. Никто не звонит с жалобами. Никто не ставит чужое мнение выше моего. Никто не говорит, что я слишком жестокая.
Жестокая. А может, и правда жестокая?
Но справедливая.
В мае узнала случайно: Катька уехала из города. Подалась к дальним родственникам, в другую область. Где-то там пытается открыть новый салон.
Пусть пытается. Только пусть соблюдает санитарные нормы.
А я живу своей жизнью. Работаю, воспитываю дочку, хожу в театр по выходным. Иногда встречаюсь с мужчинами — пока ни с кем серьёзно не складывается, но это не страшно.
Страшно было другое. Жить в семье и чувствовать себя чужой.
Лизка привыкла к новой школе, подружилась с одноклассницами. Больше её никто не дразнит. А если кто попробует — она теперь знает, что отвечать.
Научилась у мамы.
Вчера спросила:
— Мам, а ты жалеешь, что тогда написала заявление?
— Нет, — ответила я сразу, без раздумий. — Не жалею.
— А что тётю Катю прогнали из города?
— Никто её не прогонял. Она сама уехала.
— А папу жалеешь?
Сергея жалею?
Подумала честно. Нет, не жалею. Жаль время, которое потратила. Жаль, что так долго молчала. Но его самого — не жаль.
— Тоже не жалею.
— А меня жалеешь? Что у меня теперь нет папы?
Вот это сложный вопрос.
— Лиз, а тебе папа нужен? Тот папа, который был?
Она покачала головой.
— Тогда не жалею.
Лизка кивнула и убежала к себе — мультики смотреть.
А я осталась на кухне, пила чай и думала о том, что прошёл почти год. Год с того дня, как Катька толкнула меня в лужу и назвала уродиной.
Уродина.
Теперь это слово не ранит. Совсем. Потому что я знаю: неважно, как тебя называют. Важно, как ты себя ведёшь.
Можно лежать в луже и терпеть.
А можно встать, отряхнуться и дать сдачи.
Я выбрала второе.
И не жалею.
