Было время, когда я ненавидела свое прошлое (развод, потом следовавшие отношения, на которые я ставила все… и проиграла)
Я ненавидела тот самый шрам, который остался на моем сердце.
Я чувствовала его, как уродливый рубец на безупречной коже.
Как трещину на фарфоровой чашке, которую уже никогда не сделать целой.
Я пыталась его спрятать.
Замазать толстым слоем консилера из новых знакомств, лёгкого флирта и показного безразличия.
Я пыталась его отшлифовать алкоголем, громкой музыкой и бессонными ночами, надеясь, что от трения он сотрётся, исчезнет… растворится.
Я хотела вернуть себе ту версию себя -«до».
Ту наивную девочку с гладкой, нетронутой душой, которая верила, что любовь - это про долго и счастливо и обязательно навсегда.
Что это - территория без мин, а люди не способны причинять боль намеренно.
Я отчаянно хотела обратно в тот сад, где ещё не знала вкуса ядовитых плодов.
Мне казалось, что этот шрам как позорное клеймо.
Знак того, что я была слабой.
Что меня победили.
Что я позволила себя сломать.
И каждый, кто смотрел на меня достаточно внимательно, мог увидеть эту трещину и понять, что я - «бракованная».
Я потратила годы на эту бессмысленную войну с собственным прошлым.
На попытки сделать вид, что раны никогда не было.
А потом я устала.
И в этой тихой, глубокой усталости я впервые по-настоящему на него посмотрела.
Не со стыдом и отвращением, а с тихим, исследовательским любопытством.
Я просто начала читать историю, которую он мне рассказывал.
Моё сердце не разбилось.
«Разбитое сердце» - слишком поэтично и неточно.
То, что случилось, было больше похоже на геологическую катастрофу.
Земля разверзлась.
Тектоническая плита моего мира с оглушительным скрежетом пошла трещиной, обнажив раскалённую, уязвимую магму внутри.
Это была не просто боль.
Это было обнуление.
Разрушение всех ландшафтов, к которым я привыкла.
Всё, что я считала твёрдой почвой под ногами, оказалось зыбучим песком.
Все мои карты местности устарели в один миг.
И когда землетрясение закончилось, на месте цветущей долины остался глубокий, тёмный каньон.
Процесс заживления был долгим и уродливым.
Это не было похоже на волшебное исцеление из сказок.
Это было похоже на то, как природа медленно отвоёвывает себе выжженную землю.
Сначала - тишина и пепел.
Потом, сквозь камни, пробивается первый, тонкий росток.
Потом - второй…
Годами ветер приносил семена, дожди омывали острые края разлома, и постепенно, миллиметр за миллиметром, каньон начал покрываться новой, дикой растительностью.
И шрам…
Шрам - это и есть этот каньон.
Это не уродство.
Это новый, уникальный ландшафт моей души.
Однажды я перестала прятать его и начала изучать.
Я поняла, что этот шрам - не признак моей слабости.
Он - неопровержимое доказательство моей силы.
Он кричит не о том, что меня ранили, а о том, что я выжила.
Шрамы не появляются у мёртвых.
Они появляются у тех, кто был сильнее боли.
У тех, чья воля к жизни оказалась мощнее, чем разрушительная сила удара.
Сегодня я ношу этот шрам не со стыдом, а с тихой гордостью.
Потому что он дал мне то, чего никогда не было у той девочки с гладкой душой.
Это моя карта.
Он хранит память о каждом опасном повороте, о каждой ловушке, в которую я однажды попала.
Теперь я умею читать местность.
Я вижу ямы, замаскированные красивыми цветами, и слышу гул приближающейся лавины задолго до того, как она сойдёт.
Моя интуиция родилась в этом каньоне.
Это мой фильтр.
Он научил меня отличать настоящее от поддельного.
Когда ты знаешь, как выглядит настоящее разрушение, тебя больше не обмануть дешёвыми спецэффектами.
Я больше не покупаюсь на красивые слова, за которыми нет глубины.
Я чувствую вибрацию пустоты.
Это мой внутренний детектор лжи.
Это мой камертон эмпатии.
Когда ты знаешь боль не понаслышке, ты начинаешь видеть её в других.
Не как судья, а как товарищ по оружию.
Я могу сидеть с человеком в его темноте, не пытаясь включить свет, потому что я помню, как режет глаза после долгого пребывания во мраке.
Этот шрам соединяет меня с другими людьми на уровне, недоступном для тех, кто никогда не был ранен.
Это моя клятва.
Это ежедневное напоминание о том, что я никогда больше не предам себя.
Никогда не проигнорирую свой внутренний голос.
Никогда не позволю кому-то топтать мой сад.
Он - граница моего государства, высеченная в камне.
В японской культуре есть искусство под названием «кинцуги».
Когда разбивается ценная чаша, её не выбрасывают.
Осколки склеивают лаком, смешанным с золотым порошком.
Японцы верят, что трещины, заполненные золотом, делают вещь не просто целой, а гораздо более красивой, ценной и уникальной.
История её разрушения становится частью её красоты.
Шрам - это моё кинцуги.
Это золото, которым я сама, своими руками, склеила расколотые части своей души.
А теперь посмотри на свой шрам.
На тот, который ты так отчаянно пытаешься спрятать.
Перестань.
Перестань воевать с ним.
Прикоснись к нему.
Почувствуй его рельеф.
Это не изъян.
Это самая ценная часть твоей истории.
Твои шрамы - это не доказательство того, что тебя можно было сломать.
Это доказательство того, что ты оказалась не по зубам этому миру.