Я смотрела на сообщение от Валентины Петровны в семейном чате: «Дети, когда привезете елку? Уже 28-е, а у меня голые стены».
Прочитала один раз, второй. Положила телефон экраном вниз на стол и глубоко выдохнула. Рядом Олег жарил яичницу, напевая что-то под нос, не обращая внимания на мой телефон, хотя его тоже вибрировал — мы оба в этом чате.
Сентябрь. Мы начали разговоры о елке в сентябре. Я помню этот день — мы сидели у Валентины Петровны на кухне, она наливала чай в чашки с розочками, я показывала ей объявления на телефоне. Искусственные елки метр восемьдесят, пышные, красивые. В сентябре они стоили две с половиной тысячи. Нормальная цена, учитывая, что прослужит годами.
— Валентина Петровна, смотрите, вот эта хорошая. Закажем сейчас, привезут, поставим в кладовку. К Новому году достанете, — я увеличивала фотографию, показывала детали.
Свекровь отпивала чай, морщилась, отодвигала мой телефон.
— Зачем мне эта искусственная гадость? Я всю жизнь живые ставила. Пахнут, иголки сыплются — вот это праздник.
— Тогда живую давайте закажем. Сейчас по предзаказу тоже дешевле.
— Ой, да зачем так рано думать? — она махала рукой, будто отгоняя муху. — Вот перед самым Новым годом схожу на базар, там всегда продают. За копейки отдают, лишь бы продать.
Олег тогда поддержал меня — редкий случай, когда он встревал в разговоры с матерью.
— Мам, сейчас не те времена. На базаре уже дорого. Лучше заранее.
— Да ну вас, — Валентина Петровна наливала себе еще чаю. — Вы паникеры. Я сорок лет перед Новым годом покупаю, и всегда нормально. А если вообще дорого будет — поставлю букетик из веток. Сосновых нарежу в парке, в вазу. Тоже красиво.
Я переглянулась с Олегом. Он пожал плечами — мол, сама не хочет, что мы сделаем.
Октябрь. Я поднимала тему снова, когда мы заезжали к свекрови с продуктами. Показывала, что елки уже подорожали до трех тысяч, скоро будет еще дороже. Валентина Петровна отмахивалась, говорила про базар, про ветки, про то, что я драматизирую.
Ноябрь. Четыре с половиной тысячи за ту же елку. Я уже не предлагала — просто скинула ссылку в чат, написала: «Если передумаете». Валентина Петровна поставила смайлик с закатыванием глаз. Олег вообще не отреагировал.
Декабрь. Цены поползли вверх с каждым днем. Двадцатого числа я зашла в магазин возле дома — елки метр восемьдесят стоили уже семь тысяч. Живые — от трех до восьми, в зависимости от размера и пышности. Я сфотографировала ценники, отправила свекрови. Без комментариев.
Она ответила: «Ужас какой! Грабят людей! Ничего, я на базаре возьму».
И вот сегодня, двадцать восьмое декабря. «Дети, когда привезете елку?»
Олег сел напротив с тарелкой яичницы, взял телефон, прочитал сообщение матери.
— Надо съездить, купить ей елку, — сказал он, отправляя в рот вилку с яйцом.
— Нет, — я налила себе кофе, села напротив.
— Как нет? Мама просит.
— Мама три месяца отказывалась, когда мы предлагали. Говорила, что сама купит на базаре или ветки поставит.
— Ну, видимо, не получилось. Давай поможем, — он жевал, листая ленту в телефоне, разговор для него был обычной формальностью.
— Олег, елки сейчас стоят семь тысяч. Искусственные. Живые — от трех. В сентябре можно было купить за две с половиной.
— И что?
— То, что я не буду платить в три раза дороже за то, что твоя мама упрямилась все это время.
Он поднял глаза от телефона, посмотрел на меня с недоумением.
— Ну это же мама. Ну не рассчитала она. Бывает.
— Не рассчитала? — я отставила чашку. — Ей говорили в сентябре, октябре, ноябре. Показывали цены, предлагали помочь выбрать, заказать, привезти. Она отказывалась. Это называется не «не рассчитала», а «игнорировала».
— Ты преувеличиваешь.
— Я устала, — я встала, понесла чашку в раковину. — Устала от того, что твоя мама всегда знает лучше, а потом требует разгребать последствия.
Олег доел яичницу, вытер рот салфеткой.
— Хорошо, я сам куплю. Съезжу сегодня.
— На какие деньги?
— На свои.
— Твои деньги — это семейный бюджет, из которого мы копим на отпуск.
Он встал, прошел мимо меня к выходу из кухни.
— Значит, из отпускных вычтем. Это моя мать, я не могу оставить ее без елки на Новый год.
Я осталась стоять у раковины, сжимая кружку. Из гостиной донесся звук включенного телевизора — Олег устроился на диване, тема закрыта.
Я достала телефон, написала в чат свекрови: «Валентина Петровна, мы предлагали купить елку заранее три месяца подряд. Вы отказывались. Сейчас елки стоят в три раза дороже. Если хотите, можете поставить ветки, как планировали».
Отправила и заблокировала звук уведомлений.
Через десять минут в гостиной зазвонил телефон Олега. Я слышала, как он отвечает, голос матери звучал даже через динамик — громко, возмущенно. Разобрать слова не могла, но интонации хватало.
Олег вышел из гостиной красный.
— Мама плачет. Говорит, ты ее оскорбила.
— Я написала правду.
— Она старый человек! Ей тяжело во всем этом разбираться!
— Ей шестьдесят три. Не восемьдесят. И она отлично разбирается, когда ей выгодно.
— Лена, почему ты так? — он стоял посреди коридора, растерянный. — Это же пустяк. Семь тысяч. Ну потратим, не обеднеем.
— Дело не в деньгах, — я прошла мимо него в спальню. — Дело в том, что твоя мама привыкла, что за нее все решают, делают, исправляют. А она только отказывается и требует.
— Это моя мать!
— И это твоя проблема, — я закрыла дверь спальни.
Села на кровать, слушала, как Олег ходит по квартире, звонит кому-то, говорит приглушенно. Потом хлопнула входная дверь.
Олег вернулся через три часа. Я вышла в прихожую — он заносил елку, высокую, пушистую, явно дорогую.
— Сколько? — спросила я.
— Восемь пятьсот. Живая, хорошая. Маме понравится.
Я кивнула, вернулась в спальню. Восемь с половиной тысяч вместо двух с половиной. Шесть тысяч переплаты за упрямство.
Вечером Олег уехал к матери ставить елку. Вернулся поздно, я уже лежала в кровати с книгой.
— Мама просила передать спасибо, — сказал он, раздеваясь. — Елка красивая, она довольна.
— Рада за нее.
— Только сказала, что ты зря так резко ответила. Обиделась.
— Переживу.
Олег лег рядом, выключил свет. Мы лежали в темноте, каждый на своей стороне кровати.
— Лен, ну нельзя так с мамой. Она пожилой человек.
— Она взрослый человек, который делает выбор и должен нести за него ответственность.
— Это моя мама. Я не могу бросить ее в трудной ситуации.
— Трудная ситуация — это болезнь, пожар, потеря работы. Это не упрямство про елку.
Олег не ответил. Через несколько минут его дыхание выровнялось — уснул.
А я лежала и думала. В следующем году будет то же самое. С елкой или с чем-то другим. Валентина Петровна будет отказываться от помощи, настаивать на своем, а потом требовать решить проблему. Олег будет бежать исправлять. А я буду злиться, чувствовать себя виноватой за свою злость и копить обиду.
Утром двадцать девятого я проснулась от сообщения в семейном чате. Валентина Петровна выложила фото елки — действительно красивая, пышная, в углу гостиной. Подпись: «Спасибо моему заботливому сыночку! Всегда выручает маму!»
Ни слова про то, что эту елку предлагали купить три месяца назад за треть цены. Ни слова про то, что она отказывалась, упрямилась, говорила про базар и ветки.
Только благодарность сыночку и молчание про неудобную невестку.
Я набрала ответ: «Красивая. Жаль, что пришлось переплатить шесть тысяч». Посмотрела на текст, стерла. Написала: «Хорошо, что успели купить». Тоже стерла.
В итоге не ответила ничего.
Тридцать первого мы поехали к Валентине Петровне встречать Новый год. Я оделась, накрасилась, взяла салаты, которые готовила с утра. Молчала всю дорогу, Олег пытался шутить, разговорить меня, но я отвечала односложно.
Валентина Петровна встретила нас радостно, обняла Олега, мне кивнула. Мы сели за стол, она показывала елку гостям — пришли ее сестра с мужем, соседка.
— Вот, дети привезли! Красавица, правда? — она гладила ветки, любовалась.
— А дорогая была? — спросила сестра.
— Ой, не знаю даже. Олег покупал, — Валентина Петровна махнула рукой. — Я ему говорила — давай на базаре, дешевле. А он — нет, мам, тебе только лучшее!
Я поперхнулась салатом. Олег похлопал меня по спине, налил воды. Валентина Петровна продолжала рассказывать, как сын настоял на дорогой елке, как она отговаривала, а он не послушал.
Сестра умилялась — вот какой заботливый племянник. Соседка кивала — хорошо, когда дети ценят родителей.
А я сидела и жевала салат, который готовила четыре часа, и понимала: в следующем году все повторится. И через год. И через десять лет.
Потому что Валентина Петровна всегда будет упрямиться, отказываться, а потом переписывать историю так, чтобы выглядеть мудрой, а Олег — героем.
А я буду молчать, потому что возразить — значит стать скандалисткой, плохой невесткой, которая портит праздник.
После боя курантов Олег чокнулся со мной, поцеловал.
— С Новым годом, любимая. Давай в этом году без ссор.
Я улыбнулась, кивнула.
Но знала, что в сентябре, когда я снова предложу Валентине Петровне купить что-то заранее, она снова откажется.