Когда мы с мужем въехали в эту квартиру, она показалась мне почти чудом. Маленькая, с тусклой лампочкой под потолком и ободранными обоями в цветочек, с древним диваном, который мы выпросили у его тёти за спасибо. Но своя. Не съёмная, не родительская, не временная. Я несколько дней подряд засыпала, глядя на неровный потолок, и шептала: «Это наш дом. Наконец‑то наш».
Мы жили здесь всего несколько месяцев, считали каждую копейку, откладывали понемногу «на ремонт по‑человечески». Полки в прихожей представляли собой две доски на кирпичах, занавеска в ванной была перекошена, зато на подоконнике в кухне у меня впервые в жизни стояли свои цветы. Муж смеялся, что я с ними разговариваю, а я и правда иногда гладила толстые листья и говорила: «Держитесь, родные, тут тесно, но скоро будет лучше».
Главное — у нас не было никого над головой. Ни его матери, которая раньше вечно выглядывала из своей комнаты, как только я проходила по коридору, ни моих родителей с их вечными советами. Мы учились быть семьёй сами. Иногда ссорились из‑за немытой кастрюли или разбросанных носков, иногда мирились до рассвета, шепчась в темноте. Но всё было нашим. Наши ошибки, наши решения, наша жизнь.
Со свекровью у меня всегда было… нервно. Мы слишком разные. Она — громкая, уверенная, с вечным выражением лёгкого неодобрения на лице, даже когда хвалит. Я — та, что сглатывает слова и потом плачет в ванной без звука. Первый раз мы сильно сцепились ещё до свадьбы, когда я попыталась возразить по поводу списка гостей. Она тогда холодно сказала: «Если тебя что‑то не устраивает, подумай, нужен ли нам такой брак». Я потом долго приходила в себя. С тех пор каждый её звонок вызывал у меня в животе тугой комок. Я улыбалась в трубку, а после разговора минут десять сидела молча, глядя в одну точку.
В тот вечер всё было почти обычно. На плите томился суп, в кухне пахло луком и лавровым листом, за окном шелестели по асфальту машины, редкие, потому что был будний поздний час. Муж сидел за столом, медленно ковырял ложкой, мял в руках бумажную салфетку. Я ещё тогда подумала: что‑то он не договаривает.
— Саш, суп невкусный? — спросила я, стараясь не выдать тревогу.
— Да нет, нормальный, — отмахнулся он и ещё сильнее сжал салфетку. — Слушай… Тут такое дело. Только ты сразу не нервничай.
От этих его слов у меня внутри всё похолодело. Я опёрлась ладонями о стол, чтобы не выронить ложку.
— Говори уже.
Он глубоко вздохнул, не глядя на меня.
— Мама поживёт у нас всего месяц. Пока у неё ремонт. Ей вообще некуда податься.
Слово «месяц» отозвалось в голове глухим ударом. Перед глазами сразу всплыло, как она залетает ко мне на кухню без стука, как проверяет, чем я кормлю её «мальчика», как морщит нос от моей кофты: «Ну ты бы что‑нибудь поскромнее надела, дома всё‑таки».
— Саша, — у меня пересохло в горле, — ты со мной это обсудить не пробовал? Или уже всё решено?
Он поднял на меня глаза, усталые, чуть виноватые.
— Ну а что тут обсуждать? Это же мама. Ремонт — не на всю жизнь. Она тихая будет, не переживай. С утра уйдёт по своим делам, вечером придёт, ляжет спать. Ты её почти не заметишь. Это временная жертва ради семьи. Ну потерпим немного, а потом зато у неё всё сделано будет.
«Тихая», «не заметишь»… Я помнила, как эта «тихая» женщина устроила мне разбор за то, что я купила не тот сорт макарон, «слишком дорогие, ты что, не умеешь считать деньги». Я помнила её брови, ползущие вверх, когда я говорила о своей работе из дома: «Ну знаешь, когда у человека настоящая работа, а не вот это, тогда он иначе на вещи смотрит».
Я вдохнула и выдохнула, как меня учила психолог в дальние студенческие годы, когда я ещё верила, что могу научиться говорить «нет».
— Месяц, — уточнила я глухо. — Ровно месяц?
— Да, — оживился он. — Честно. Я же понимаю, что вам нелегко вместе. Но это моя мама, я не могу выгнать её на улицу.
Фраза про «выгнать на улицу» щёлкнула, как защёлка. Получалось, любой мой протест равнялся тому, что я — бессердечная, готовая выставить пожилую женщину за дверь. Я кивнула, чувствуя, как под ребром медленно разворачивается тупая боль.
— Ладно, — сказала я. — Пусть поживёт. Но…
Договорить я не успела, он уже вскочил, поцеловал меня в висок.
— Я знал, что ты поймёшь. Ты у меня золотая. Всё будет хорошо, вот увидишь.
Он ушёл звонить ей, а я осталась на кухне, уставившись на потёкший кафель. «Но» повисло между нами несказанным. Я подумала: хорошо, раз уж так, то хотя бы внутри себя поставлю границы. Чтобы потом не рассказывать подругам, как меня выгнали с собственной кухни.
В ту ночь я долго не могла уснуть. Лёжа в темноте, я перечисляла про себя: кухня — моя территория, я не позволяю никому перетряхивать мои шкафчики без спроса. Наша комната — только наша, никакого «я у вас тут платье повешу, у меня места нет». Деньги — только между мной и мужем, не обсуждаются за семейным столом. Я словно строила невидимую стену, кирпич за кирпичиком, веря, что она выдержит.
Утром мы вдвоём приводили в порядок маленькую комнату, которую до этого называли «кладовкой». Саше было весело, он шутил, перекидывая коробки.
— Представляешь, мама увидит, как мы тут устроились, обрадуется. Скажет: «Вот молодцы, всё сами».
Я смахивала пыль с полки, отчего та клубилась в воздухе, царапая горло, и думала, что его мать вслух скажет одно, а глазами — совсем другое. Мы растыкали по углам её будущие вещи: раскладной диван, старенький плед, который Саша привёз ещё из их дома, чистое бельё. Комната получилась тесной, но аккуратной. Я поймала себя на том, что веду себя, как хорошая девочка, готовящая гостевую для строгой учительницы.
Днём раздался звонок. Резкий, требовательный. Сердце подпрыгнуло. Свекровь стояла на пороге с двумя тяжёлыми сумками и чемоданом на колёсиках. Сумки едва не падали, но попросить помочь она, конечно, не стала — просто многозначительно вздохнула, глядя на Сашу.
— Ну что, пустите старую женщину к себе? — протянула она, заглядывая в прихожую.
Пока муж возился с её вещами, она медленно, почти лениво, окидывала взглядом квартиру. Прошлась глазами по нашим кривым полкам, по моим цветам, по полотенцу, не совсем ровно висящему в ванной.
— Маловата квартирка, — протянула она наконец. — Но вам двоим достаточно. Главное, что своё. Обои… весёленькие. Это ты выбирала, да? — перевела она взгляд на меня, будто между прочим.
— Нет, такие были, — ответила я.
— А, ну тогда понятно, — она улыбнулась уголками губ. — Я уж подумала, вкус у тебя такой… смелый.
Это «смелый» прозвучало как «безвкусный». Я почувствовала, как щеки начинают гореть, но только поправила прядь волос.
— А ты всё так же дома сидишь? — продолжила она, снимая платок и осторожно встряхивая волосы. — По компьютеру своему щёлкаешь?
— Я работаю, — спокойно сказала я. — Перевожу тексты.
— Ну да, ну да, — кивнула она мягко. — Развлечение тоже нужно молодёжи. Лишь бы на мужа силы оставались, он у меня устаёт.
Саша, всё ещё шаркающий в коридоре с её чемоданом, почему‑то рассмеялся.
— Мам, ну ты как всегда.
— А что, я шучу, что ли? — она посмотрела на него с ласковой укоризной и тут же перевела взгляд на мои джинсы. — Я понимаю, сейчас время другое, но дома можно и что‑нибудь поприличнее надеть. Хозяюшка всё‑таки.
Слово «хозяюшка» хрустнуло, как сухарь, которым подавились. Я сделала вид, что не услышала. Если реагировать на каждую её иглу, я сойду с ума ещё до обеда.
К полудню она уже «по‑тихому» освоила кухню. Пока я убирала в комнате, свекровь, как оказалось, решила «навести порядок». Вернувшись, я обнаружила, что чашки стоят на других полках, банки с крупами переставлены, а половина моих приправ куда‑то исчезла. В мусорном ведре я увидела недавнюю банку йогурта.
— Это зачем выкинули? — не удержалась я.
— Так срок годности через три дня, — спокойно ответила она, помешивая что‑то в кастрюле на плите. — Ты же всё равно забудешь, оно испортится. А у нас сейчас каждый рубль на счету, нельзя разбрасываться.
«У нас». Я уставилась на её спину. На плите шкворчало масло, запах поджаренной моркови был густой, тяжёлый, забивающий мой утренний суп.
— Я собиралась его сегодня съесть, — медленно сказала я.
— Ничего, — её голос был мягким, как шерстяной плед. — В следующий раз будешь внимательнее. Тебя этому, видимо, не научили. Твоя мама, наверное, всё сама делала, да? Жалко, конечно.
Она сказала это без тени злобы, как будто просто отметила факт. Но у меня внутри словно кто‑то ногтями по стеклу провёл.
Муж в этот момент зашёл на кухню, вдохнул запах и улыбнулся.
— О, мама уже хозяйничает. Класс. А то ты, Лена, опять макароны бы сварила.
Я почувствовала, как моё «я» ещё на сантиметр отодвигают от плиты.
Днём я пыталась поговорить по телефону со своей мамой, ушла в комнату, но дверь была слегка приоткрыта, и через пару минут я услышала осторожный шорох в коридоре. Когда обернулась, в щель мелькнул знакомый силуэт. Свекровь быстро отпрянула, но было поздно. После разговора, будто случайно, она зашла.
— Это ты с мамой болтала? — спросила она, поправляя на стуле накидку. — Всё скучает по тебе?
— Конечно, скучает, — ответила я. — Мы редко видимся.
— Родители — это святое, — вздохнула она, театрально всплеснув руками. — Хотя, конечно, кто как детей воспитывал. Вот я Сашку сама тянула, всё умеет, вон, и гвоздь забить, и ужин разогреть. А есть мамы… ну, проще, так скажем. Потом и девочки вырастают… мечтательницы.
Она ласково на меня посмотрела, и от этого становилось только хуже.
К вечеру напряжение в квартире стало почти осязаемым. Воздух был густой, пах чем‑то жареным, стиральным порошком и её тяжёлыми духами, которые она щедро набрызгала на шарф. Я стояла на кухне у плиты, резала курицу на небольшие кусочки. Нож скрипел по разделочной доске, сковорода уже была разогрета, масло потрескивало.
Из комнаты доносился приглушённый разговор. Дверь была неплотно прикрыта, и голоса просачивались в коридор, как дым. Я не собиралась подслушивать, честно. Просто очередной раз вышла за солью, застыв на пороге кухни, и вдруг услышала своё имя.
— Саш, ты же понимаешь, месяц — это только начало, — голос свекрови был неожиданно жёстким, без обычной сладости. — Тут столько проблем, что без меня вы не справитесь.
Я замерла с солонкой в руке.
— Мам, ну какие проблемы? — голос мужа был усталый, но без возмущения. — Мы как‑то жили же.
— Жили… — протянула она. — Я посмотрела сегодня. Квартира… ну, ладно, стеснённо, но терпимо. А вот по хозяйству у вас беда. Она у тебя как ребёнок. В своих сказках живёт, в этих бумажках своих. Ни толком приготовить, ни порядок как следует навести. Деньги… ты же сам говорил, что тяжело. А она всё в своей скорлупке, неблагодарная. Вместо того чтобы радоваться, что у неё есть всё, о чём мои ровесницы мечтали, ещё губки надувает.
«Неблагодарная». У меня будто кто‑то резко выдернул воздух из груди.
— Мам, ну ты перегибаешь, — вяло возразил Саша. — Лена старается.
— Старается… — она тихо усмехнулась. — Я сегодня на кухню зашла — полный беспорядок. Продукты просроченные. Ты в чём на работу уходишь — видел? Рубашка еле поглажена. Ты сам признавался, что устал, что всё на тебе. Она хорошая девочка, я не спорю. Но несерьёзная, как подросток. Ей нужен рядом кто‑то построже. Я же не для себя стараюсь, для вас. Останусь, помогу, дом вам на ноги поставлю. Пока я здесь, вы в беду не вляпаетесь.
Повисла короткая пауза. Масло на моей сковороде громко плюнуло в тишину, капля обожгла мне руку, но я даже не вздрогнула.
— Ну… может, и правда, — наконец сказал он. — Пока побудешь, а там видно будет.
Эти его слова разбили что‑то во мне, как тарелку об пол. Я вдруг очень ясно увидела: ещё утром это была наша с ним квартира, пусть криво сколоченная, но своя. А сейчас она незаметно превращалась в её крепость, где мне отводили роль вечной девочки, которая вечно «старается, но не умеет».
Раньше в такой момент я бы тихо ушла в ванную, включила воду и старалась заглушить её шумом свои всхлипы. Уговаривала бы себя: не всё так плохо, месяц пройдёт, всё образуется, не надо раскачивать лодку. Но сейчас что‑то сдвинулось. Я стояла посреди нашей кухни, слышала, как в комнате решают мою судьбу, и вдруг отчётливо поняла: если я промолчу сейчас, этот «месяц» растянется на годы. Мой дом окончательно перестанет быть моим.
Нож в пальцах перестал дрожать. Я аккуратно положила его на доску, прикрутила огонь под сковородой. В голове одна за другой выстраивались фразы — ровные, без крика, но твёрдые. Я уже не фантазировала о том, как «переждать». Я составляла план, как обозначить: кухня — моя, наша спальня — закрыта, мои родители — не тема для её оценок, мои решения — не предмет семейного совета без меня.
Из комнаты донялся её довольный смешок, потом приглушённый голос Саши. Я вытерла руки о полотенце, услышала, как громко стучит в груди сердце, как тихо гудит в окне улица. Сделала шаг к коридору.
Этот дом — моя территория, повторила я про себя, как заклинание. И сегодня вечером я дам это понять. Что бы ни было дальше, этот «месяц» не станет приговором на всю жизнь.
Я вышла к столу уже с ровным дыханием. На кухне пахло жареным луком и подгоревшим тестом — пирог свекровь поставила слишком высоко, и снизу уже темнел край. В комнате горела настольная лампа, от неё на стене дрожало жёлтое пятно.
— О, хозяйка явилась, — сладко сказала она, поправляя салфетку. — Мы тут как раз…
— Мам, — я аккуратно отодвинула стул и села напротив, — раз уж вы решили пожить у нас месяц, надо сразу договориться, чтобы всем было спокойно.
Она подняла брови.
— Сразу условия? Неплохо.
— Не условия, — я остановилась на секунду, подбирая слова. — Порядок. Кухня — моя зона. Я знаю, где что лежит, что у нас есть. Вы можете готовить, конечно, но без перестановок и выбрасываний. Наши с Сашей комнаты — спальня и кабинет — закрыты. В чужие шкафы без спроса не заглядывают. Вопросы денег, моей работы и моих родителей обсуждаем только мы с Сашей. Не за моей спиной.
У меня дрогнули пальцы, но голос остался спокойным.
— Ты мне лекции читаешь в доме моего сына? — её улыбка застыла. — Я, значит, к вам с добром, а ты меня по углам расставляешь?
— Вы гостья, — я встретила её взгляд. — Дорогая, но гостья. И у гостей тоже есть рамки.
Саша неловко кашлянул.
— Лён, давай без… — Он осёкся под моим взглядом и умолк.
Свекровь обиженно отвернулась, но в голосе появилось стальное.
— Понятно, Саш. Раньше ты меня слушал, а теперь у нас тут взрослая мадам, она решает. Я тут, значит, так… временная прислуга.
Дальше всё покатилось, как снежок, который уже не остановить. Она ещё полчаса ловко жаловалась сыну, будто меня и нет. Сравнивала: как она его растила одна, как надрывалась, как ему всё лучшее, а теперь её слово ничего не значит. Каждое её «я» било по мне, как ложкой о край стакана.
За вечер она успела «случайно» пересолить мой суп, пока я вышла на балкон, перерыть верхнюю полку в шкафу в коридоре — я услышала, как там стукают вешалки, — и при мне же, усмехаясь, заметить:
— Саш, может, вы по ночам поспите, а то я всё слышу. Стены тонкие. Да и рано вам пока о детях задумываться, с такой женой, сама понимаешь… нервная слишком.
Воздух в квартире стал тяжёлым, как перед грозой. Даже чайник свистел будто сердито.
Когда она ушла в душ, я спряталась в ванной, села на закрытую крышку унитаза и набрала Надю, соседку с этажа выше. Она много лет работала с мамой Саши в одном учреждении и знала её лучше меня.
— Надь, она меня тут раздавит, — выдохнула я шёпотом. — Я не понимаю, может, я перегибаю?
На том конце послышался вздох.
— Лена, ты сейчас самое главное не сделай — не начни оправдываться, — Надя говорила тихо, но твёрдо. — Твоя ошибка раньше была в том, что ты всё терпела. Ещё шаг — и она пропишется у вас в голове. Скажи Саше и ей прямо: есть границы. Нарушает ещё раз — собирает вещи. Не играй в вежливые намёки, она их не слышит.
Я слушала и чувствовала, как что‑то внутри наконец встаёт на место. Тёплая вода в трубах еле слышно шуршала, в коридоре скрипнула её сумка.
— Поняла, — сказала я. — Спасибо.
К ужину свекровь нарядилась, как на праздник: яркая блузка, серьги, губы в блеске. На столе — её фирменная тушёная капуста, от неё тянуло уксусом и лавровым листом. Она явно готовилась к зрелищу.
— Ну что, семья, садимся, — весело произнесла она. — Пока я тут, у вас будет настоящий дом, а не эта детская игра в быт.
Она начала с привычных шпилек, но к середине ужина сорвалась.
— Леночка, а твои родители так и сидят в своей деревне? — она нарочно проглатывала название моего посёлка. — Ничего, Саш, мы тебя выведем в люди, не пропадёшь с её роднёй. С таких, как она, толку мало: и хозяйка слабая, и мать, боюсь, будет… ну, посмотрим, конечно, но я не питаю иллюзий.
Кусок картошки встал у меня поперёк горла.
Я машинально взяла телефон, чтобы написать Наде: «Ты была права». Её ответ вспыхнул почти сразу, но прочитать я не успела — свекровь резко потянулась через стол и выдернула телефон из моих рук.
— Ага! — торжествующе сказала она. — С кем это ты у нас беседуешь за семейным столом? Опять мамочке жалуешься? Или подружкам рассказываешь, какая я плохая?
Она уже начала листать экран, в её пальцах телефон казался грязной тряпкой.
Во мне что‑то щёлкнуло.
— Верните, пожалуйста, мой телефон, — спокойно произнесла я.
— Ой, смотрите, какая строгая! — она даже не подняла глаз. — А это что за Надя? «Не допускай в голову»… Ты меня в голову не допускать собралась?
Я встала. Пол под ногами чуть дрогнул, тарелка на столе звякнула.
— Отдайте телефон, — повторила я уже жёстче и взяла его из её руки, не дожидаясь разрешения. Она охнула, будто я её ударила.
— Так, — я выдохнула и обвела обоих взглядом. — Давайте вслух. Сегодня вы без спроса вошли в нашу спальню — я видела открытую дверь и ваши вещи на нашем комоде. Вы перерыли шкаф в коридоре. Оскорбили моих родителей. При Саше обсуждали наши ночи. Сейчас вытащили у меня из рук личную вещь и полезли читать, что мне пишут. Я говорила спокойно, просила уважать наши границы. Вы их не просто игнорируете, вы будто проверяете, насколько можно зайти.
В комнате повисла такая тишина, что слышно было, как у соседа за стеной включился кран.
— Поэтому я говорю прямо, — продолжила я. — Либо вы перестаёте так со мной обращаться и признаёте: это наш дом, наши решения. Либо вы собираете свои вещи и сегодня же уезжаете. Другого не будет.
Свекровь медленно опустилась на стул и вдруг разразилась громким рыданием, даже как‑то на показ.
— Вот так, да, Саш? — причитала она, зажимая глаза ладонями. — Мать родную выгоняете в ночь. Я вам не нужна. Живите, как хотите, я пойду, где‑нибудь под забором лягу, чтоб вам стыдно было. Пусть люди знают, какая у меня невестка — выгнала старую женщину. Разрушила семью!
Я краем глаза смотрела на Сашу. Раньше в такие минуты он бросался её успокаивать, извинялся. Сейчас он долго молчал, глядя то на меня, то на неё. На его лице впервые за долгое время было не растерянное примирение, а тяжёлая, взрослая решимость.
— Мама, — сказал он наконец. — Хватит. Лена права. Ты перешла все границы. Это наш дом. Ты здесь не хозяйка. Если ты не можешь относиться к нам с уважением, лучше тебе уехать.
Она отняла руки от лица, на глазах слёзы уже подсыхали.
— Ты это серьёзно? — прошипела она. — Эта выскочка против меня, а ты…
— Я серьёзно, — перебил он. — Ты обещала пожить месяц. Но ты так себя ведёшь, что твой месяц закончился в первый же день.
Она вскинулась, как ужаленная.
— Это всё она! — свекровь ткнула в меня пальцем. — Бесстыжая! Ты сына у меня отняла, ещё и из дома выгоняешь! Да кто ты вообще такая? Ничего у тебя не будет — ни детей, ни счастья, — язык её заплетался от злобы. Она резко дёрнулась вперёд, будто собираясь то ли схватить меня за руку, то ли стукнуть по столу.
Саша встал между нами и перехватил её запястье.
— Не смей, — тихо сказал он. Но в этом «тихо» было больше силы, чем в любом крике. — Всё. Собирай вещи.
Дальше всё происходило как во сне. Мы с ним молча пошли в комнату, открыли её дорожную сумку, аккуратно складывали туда блузки, баночки с кремами, лекарства. Я даже подушку ей вложила, свою запасную. Руки дрожали, но движение за движением успокаивало, как ритуал.
Она металась по коридору, что‑то выкрикивала — про неблагодарность, про то, что мы ещё приползём к ней на коленях. Но Саша лишь раз повторил:
— Мама, достаточно. Мы не передумаем.
Когда чемоданы оказались у двери, он открыл замок. Сквозняк донёс с лестничной клетки запах варёной капусты и стирального порошка.
— Идите, — сказала я уже без злости. — Я не запрещаю вам приходить в гости. Но жить с нами вы не будете.
Она ещё пару секунд стояла, глядя то на меня, то на сына, будто ожидая, что кто‑то сорвётся и скажет: «Ладно, оставайся». Но мы молчали. В конце концов она схватила ручку чемодана, что‑то пробормотала напоследок, и вышла, почти выбежала, действительно сверкая пятками в коридоре.
Дверь захлопнулась глухо, тяжело. Я опёрлась спиной о стену и только тогда почувствовала, насколько выжата. В квартире стало тихо, так тихо, что слышно было, как на кухне медленно остывает плита.
В следующие дни на нас обрушился настоящий ливень звонков. Тётки Саши, двоюродные, дальние родственники, которых я едва помнила, говорили одно и то же разными голосами: «Как вы могли?», «Мать не выбрасывают», «Она нам рассказала, как вы на неё накинулись». В их версии я отобрала у бедной женщины жильё, накричала на неё и выгнала ночью «в никуда».
Саша сначала мрачнел, потом просто стал брать трубки при громкой связи.
— Я скажу один раз, — спокойно говорил он. — Мы маму любим и всегда рады видеть её днём в гостях. Но жить с нами и вмешиваться в наш брак она не будет. Лена здесь ни при чём, это моё решение. Хотите общаться — общаемся. Хотите ругаться — до свидания.
И отключал. Я каждый раз смотрела на него с удивлением, словно видела нового человека. Не мальчика, который мечется между двух сторон, а мужчину, который наконец выбрал свою семью.
Прошло несколько недель. Дом постепенно наполнился другой тишиной — не тяжёлой, как раньше, а мягкой. Мы вместе переклеили криво висящие крючки в ванной, купили новое покрывало на диван, расставили на полке мои книги, которые раньше я стеснялась выставлять напоказ. По вечерам мы просто сидели на кухне, пили чай, слушали, как за окном шумит улица, и никто не обсуждал, насколько ровно у Саши выглажена рубашка.
Свекровь позвонила через какое‑то время. Голос был холодный, сдержанный.
— Я заеду на час, — сказала она. — Передать кое‑что.
Она действительно приехала ненадолго, посидела на краю стула, как чужая. Никаких сцен, никаких слёз. Я подала чай, она вежливо поблагодарила. Мы разговаривали о погоде, о его работе. Ни намёка на прошлое. Уезжая, она спросила:
— Ночевать мне, конечно, нельзя?
— Нет, мама, — спокойно ответил Саша. — Мы об этом уже говорили.
Она кивнула, будто приняла правила чужого дома. И уехала.
Теперь наши отношения с ней стали прохладными, но честными. Краткие визиты без чемоданов. Никаких «месяцев».
Иногда, убирая в коридоре, я мельком гляжу на место у двери, где тогда стояли её сумки. И понимаю, что именно тот обещанный «месяц», сжавшийся в один, самый длинный день моей жизни, стал точкой, где наш брак повзрослел. И я вместе с ним. Я впервые выбрала не страх перед чужой волей, не удобство для всех, а свой дом, своё «нет» и своё право быть хозяйкой собственной жизни.