— Валь, ты меня слышишь? - кашлянул Геннадий, чтобы не дать петуха. - Я с тобой тридцать лет из жалости жил, хватит. Ухожу, — сказал он так буднично, будто объявил, что в «Пятёрочке» подорожал сахар.
Валентина Павловна как раз снимала с плиты кастрюлю с картошкой для салата. Пар шёл такой, что очки запотели, и мир стал мягким, как её терпение за последние годы. Она моргнула, вытерла стекла рукавом халата и посмотрела на мужа. Он стоял в коридоре, в зимней куртке, с тем выражением лица, которое люди надевают, когда собираются совершить судьбоносный поступок, но в душе надеются, что кто-то скажет: «Да ладно, Гена, не надо, ты же хороший».
Валентина Павловна молчала. Не потому что растерялась — просто мозг у неё работал, как бухгалтерия в аврале: сначала принял информацию, потом сверил с реальностью, потом нашёл подвох. «Из жалости жил…» — повторила она про себя, и мысль как-то не пристыковалась к их общему холодильнику, в котором половина полок всегда была занята его колбасой «по акции», купленной на её деньги.
— Под Рождество, — добавил Геннадий, словно это придавало уходу торжественности. — Самое время начать новую жизнь.
«Новую жизнь он собрался начинать в нашей старой квартире», — подумала Валентина Павловна и машинально выключила конфорку. Потому что если не выключить, то картошка разварится, а если картошка разварится — шуба поплывёт, а если поплывёт шуба — это уже катастрофа настоящая, а не его театральное «ухожу».
— И куда ты уходишь? — спросила она ровно, без дрожи. Ровно так же она спрашивала в поликлинике, когда ей предлагали «ещё один анализ, чисто на всякий случай, платный».
Геннадий кашлянул. В квартире запахло его решимостью — чем-то вроде дешёвого одеколона и обиды.
— Есть куда. Не переживай. Я всё решил.
Валентина Павловна кивнула, будто он сообщил маршрут автобуса. Внутри, правда, что-то щёлкнуло: не страх, нет. Скорее раздражение, как когда в приложении банка внезапно появляется строка «списание», а ты ничего не списывала.
— А ключи? — спросила она, глядя на его связку, где рядом с домофоном болтался брелок в виде рыбки. Рыбку он купил на рынке, когда «увлёкся рыбалкой», а потом увлёкся так, что на рыбалку ездил раз в сезон, зато снасти покупал раз в неделю.
— Ключи? — Геннадий сделал вид, что не понял. — Я же не умер. Я просто ухожу.
Ага. Прекрасно. Уходит он. А долги по коммуналке, интересно, он с собой
заберёт или мне на память оставит? — подумала Валентина Павловна...
У них всё было, как у людей: двушка на окраине, ипотека давно закрыта, но на душе — вечные платежи. Свет, вода, капремонт, интернет, мобильный, лекарства. Геннадий работал на сервисе, где «то густо, то пусто», а Валентина Павловна последние десять лет держала семью на себе: бухгалтерия, подработки, премии. Потом пенсия, но и пенсия у неё была не та, чтобы «жить и радоваться», а та, чтобы «не умереть и платить».
— Ты салат будешь? — спросила она внезапно. Вопрос был глупый, но честный: в их доме любое событие сначала проходило через кухню.
Геннадий сморщился.
— Ты вообще слышишь, что я сказал?
— Слышу, — спокойно сказала Валентина Павловна. — Просто не понимаю, с чего ты решил, что тебе кто-то должен сцену устроить. Я картошку варю.
И тут Геннадий вспыхнул. Видимо, он рассчитывал на бурю: слёзы, уговоры, «Гена, мы же семья». А ему — картошка.
— Вот! — закричал он. — Вот из-за этого! Ты всегда… Ты всё в кастрюли, в квитанции! С тобой невозможно говорить о чувствах!
Валентина Павловна посмотрела на кастрюлю и подумала, что если бы чувства можно было оплатить через СБП, у них бы было меньше скандалов. Но чувства в банке не принимают, а за мусоропровод принимают исправно.
— Гена, — сказала она, уже уставшая от его громкости, — ты мне скажи конкретно. Ты уходишь насовсем или как обычно? Как с рыбалкой: «уезжаю навсегда», а через день — «Валя, а где мои носки?»
Геннадий побледнел. Это было попадание в цель.
— Не как обычно! — огрызнулся он. — Я… я подал заявление на развод.
Вот тут Валентина Павловна всё-таки поставила кастрюлю обратно и прислонилась к столешнице. Не потому что ей стало плохо, а потому что ноги решили посидеть без разрешения.
Развод. Слово было знакомое, но всё равно неприятное, как запах подгоревшего молока. «Заявление», значит. Он не просто театрально уходил — он уже бегал по инстанциям, значит, время у него было. А на просьбу вынести мусор времени не находилось.
— И давно ты подал? — спросила она.
— Неделю назад, — буркнул Геннадий и отвёл глаза. — Я не хотел портить праздник.
Валентина Павловна усмехнулась. Праздник он не хотел портить. Поэтому решил объявить всё под Рождество. Логика у него была, как у людей, которые покупают в кредит телевизор за сто тысяч и уверяют: «Да я быстро закрою, чего ты переживаешь».
— А мне ты когда хотел сказать? — спросила она.
— Сегодня. Я же сказал.
«Смотрите-ка, какой честный. Прямо герой семейной правды. Почти как в кино, только вместо музыки — кипящая картошка», — подумала Валентина Павловна.
Она прошла к раковине, включила воду и стала мыть нож, хотя нож был чистый. Просто руки надо было чем-то занять, иначе они бы сами пошли и сделали ему то, за что потом стыдно внукам рассказывать.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Развод так развод. Только давай без театра. Мы взрослые люди. Давай обсудим деньги.
Геннадий оживился, будто его выпустили на привычное поле боя.
— Какие деньги? Я же ухожу. Я тебе ничего не должен.
Валентина Павловна посмотрела на него так, как смотрят на человека, который утверждает, что «коммуналка сама платится».
— Гена, — сказала она, — давай не смеши. У нас общий счёт за свет, общий интернет, и кредит на машину — тоже общий, если вдруг ты забыл.
Геннадий дёрнулся.
— Какой кредит? Машина же… Это моя машина.
— Моя-то фамилия в договоре поручительства, — спокойно напомнила Валентина Павловна. — А то я, по-твоему, от скуки бумажки подписывала?
Геннадий замолчал. Он не любил, когда реальность приносили в разговор в виде документов.
— Я буду платить, — буркнул он. — Не переживай.
Валентина Павловна кивнула. Она знала это «буду платить». Оно обычно звучало так же, как «завтра начну бегать» или «в понедельник брошу сладкое». Красиво, но недолго.
— Ладно, — сказала она. — Ты пока иди… начинай новую жизнь. Только не забудь, что в старой жизни у тебя есть долги.
Геннадий хотел что-то сказать, но в этот момент раздался звонок в дверь. Резкий, короткий, как приговор.
— Кто ещё? — раздражённо бросил он.
Валентина Павловна подошла к глазку. На площадке стояла Зинаида Степановна — его мать. В пуховом платке, с пакетом, из которого торчал батон и что-то ещё, судя по запаху — селёдка, но не та, что «для салата», а та, что «я купила, потому что у вас всё не так».
Валентина Павловна открыла.
— Валечка, — пропела свекровь, заходя, как хозяйка на проверку. — Я к вам на Рождество. Ну а что? Одна я буду сидеть? Гена сказал, ты не против.
Валентина Павловна медленно повернула голову к Геннадию. Геннадий сделал вид, что рассматривает коврик у двери. Очень внимательно, как будто там схема спасения.
«Вот оно что, — подумала Валентина Павловна. — Новая жизнь начинается с мамы. Очень свежо. Очень по-мужски».
— Проходите, Зинаида Степановна, — сказала она вслух. — Мы тут как раз… семейные вопросы решаем.
Свекровь прищурилась.
— Опять ты его пилишь? — спросила она с ходу. — Гена мне сказал, что ты его совсем загоняла. Всё тебе мало.
«Да-да, — подумала Валентина Павловна, — мало мне квитанций, мало мне кредитов. Хочется ещё свекровь на праздники. Чтоб жизнь была полнее».
— Никто никого не пилит, — сказала Валентина Павловна. — Гена у нас самостоятельный. Он вот… уходит.
Свекровь замерла с пакетом в руках.
— Куда? — спросила она и посмотрела на сына так, будто он собрался уйти не от жены, а из секты.
Геннадий расправил плечи.
— Мам, я решил. Я не могу больше. Я… я всю жизнь терпел.
Зинаида Степановна мгновенно переключилась на нужную волну.
— Вот! — победно сказала она. — Я же говорила! Валя, ты его не ценишь. Ты его… как мебель. Он же мужчина, ему ласка нужна.
Валентина Павловна невольно посмотрела на Геннадия, вспомнила его «ласку» в виде носков под диваном и грязной кружки на подоконнике. Мебель, да. Мебель хотя бы молчит и не берёт кредиты на чужие плечи.
— Зинаида Степановна, — сказала она, — давайте так. Я сейчас дорежу салат. Вы пока чай попейте. А Геннадий пусть собирает вещи. Раз он уходит, чего тянуть.
Свекровь поперхнулась воздухом.
— Ты что, не будешь его удерживать? — спросила она.
Валентина Павловна пожала плечами.
— А смысл? Человек тридцать лет из жалости жил. Пусть теперь из любви поживёт. Может, хоть похудеет.
Геннадий дёрнулся, будто его ущипнули.
— Ты издеваешься, — прошипел он.
— Нет, — спокойно сказала Валентина Павловна. — Я практикую реализм. У нас, знаете ли, не сериал. Тут если человек уходит — он либо уходит, либо потом возвращается за зарядкой.
Свекровь села на табурет и начала развязывать пакет.
— Я вам селёдку принесла, — сказала она с обидой. — А у вас тут разводы.
«Селёдка у нас не виновата», — подумала Валентина Павловна.
Она ушла на кухню и стала резать яйца. Рука работала ровно, как будто в ней был встроен автопилот. А в голове крутилась простая мысль: «Неделю назад подал на развод. Неделю. Значит, неделю он ходил, ел мои котлеты и молчал. И маме сказал раньше, чем мне».
Валентина Павловна не любила драму. Ей её хватало в квитанциях. Но сейчас внутри поднималось что-то тяжёлое, как тесто на дрожжах: не обида даже, а чувство, что её опять поставили перед фактом, как ребёнка.
На кухню вошёл Геннадий. Он был напряжённый, как провод под током.
— Я заберу свои вещи, — сказал он.
— Забирай, — сказала Валентина Павловна, не поднимая глаз.
— И телевизор.
Она подняла глаза.
— Телевизор ты покупал на мои премиальные, если память тебе не изменяет.
— Я в дом приносил деньги! — закричал он.
— Приносил, — согласилась она. — И уносил тоже. Особенно когда «парни на сервисе решили скинуться на подарок начальнику».
Геннадий замолчал, потому что «подарок начальнику» был одной из тех историй, где подарок в итоге оказывался бутылкой и рыбой, а деньги растворялись в воздухе, как его обещания.
— Я заберу документы, — сказал он уже тише и пошёл в комнату.
Валентина Павловна выдохнула. Документы — это серьёзно. У них документы лежали в шкафу в коробке из-под обуви, потому что коробка — это надёжнее любого сейфа: вор не догадается, что в ней не туфли, а жизнь.
Она дорезала яйца, смешала салат, поставила в холодильник. Свекровь на кухне ворчала, что «молодёжь пошла не та» и что «раньше женщины терпели». Валентина Павловна слушала вполуха и думала: «Раньше женщины терпели, потому что у них не было приложений банка. А сейчас приложение есть — и оно беспощаднее любой свекрови».
Вечером позвонил сын, Андрей.
— Мам, привет, — сказал он усталым голосом. — Слушай, у нас тут… ипотека. Нам банк поднял платёж, а у Оли декретные задержали. Можешь занять тысяч тридцать до конца месяца?
Валентина Павловна прикрыла глаза. Тридцать тысяч. До конца месяца. Она знала это «до конца месяца». Оно обычно растягивалось до конца года.
— Андрей, — сказала она, — у нас тут папа разводится.
Пауза была длинная.
— В смысле? — наконец спросил сын.
— В прямом. Он заявил, что уходит. Из жалости жил.
— Офигеть, — сказал Андрей тихо. — И что теперь?
Валентина Павловна посмотрела на кухню. Свекровь уже устроилась у телевизора, щёлкала пультом, как будто выбирала канал, где покажут правильную невестку.
— Теперь я пока не знаю, — честно сказала Валентина Павловна. — Деньги занять не могу. Прости.
— Да я понял, мам, — сказал Андрей и вздохнул. — Держись. Я… я приеду завтра.
— Не надо завтра, — сказала Валентина Павловна. — У тебя работа. Ты лучше с Олей… не ругайся. Рождество всё-таки.
Она положила трубку и почувствовала, что усталость накрывает её, как плед, только плед этот был мокрый и тяжёлый. Она пошла в комнату и увидела, что Геннадий вытащил коробку с документами.
— Я же сказал, я заберу свои, — буркнул он, не поднимая глаз.
— Забирай свои, — сказала Валентина Павловна. — Только мои не трогай.
Геннадий фыркнул.
— Всё твоё, да? Даже мои долги — тоже твои?
Валентина Павловна замерла.
— Какие долги? — спросила она, хотя уже знала, что этот разговор ей не понравится.
Геннадий захлопнул коробку.
— Никакие, — сказал он слишком быстро. — Не начинай.
Вот это «не начинай» было верным признаком того, что начинать надо срочно. Валентина Павловна подошла и открыла коробку сама. Паспорта, свидетельства, договор купли-продажи, старые квитанции, её пенсионное… И ещё папка, которой раньше тут не было.
Она взяла папку. Геннадий дёрнулся.
— Не лезь! — резко сказал он.
Валентина Павловна медленно открыла папку. Внутри лежали бумаги с логотипом банка. Она увидела знакомое слово: «Кредитный договор». Ниже — сумма. Цифры были такие, что у неё в голове на секунду стало пусто, как в холодильнике после зарплаты.
680 000680\,000680000 рублей.
И ещё ниже: «Цель кредита: рефинансирование / потребительские нужды». Потребительские нужды, ага. Это как «прочие расходы» в семейном бюджете, куда обычно уходят чужие мечты.
— Гена, — сказала Валентина Павловна очень тихо. — Это что?
Геннадий побледнел и сел на край дивана.
— Не ори, — сказал он. — Я всё сам.
— На кого оформлено? — спросила она, листая дальше.
И увидела самое интересное: созаёмщик — Валентина Павловна. Подпись — похожая на её, но… какая-то не такая. У неё подпись была ровная, бухгалтерская. А тут — как будто человек торопился и боялся, что его поймают.
Валентина Павловна почувствовала, как у неё холодеют пальцы.
— Ты… — начала она.
— Это формальность, — быстро сказал Геннадий. — Мне так одобрили. Я бы не смог иначе. Но платить буду я. Я же сказал.
Валентина Павловна перевернула страницу и увидела график платежей. Её взгляд зацепился за строчку «Просрочка: 222 платежа».
— Уже просрочка? — спросила она.
Геннадий вскочил.
— Да потому что у меня на сервисе был провал! — закричал он. — Ты думаешь, мне легко? Ты только и умеешь — считать!
Валентина Павловна смотрела на бумаги и понимала, что сейчас её «считать» спасёт от того, чтобы не сойти с ума. Потому что если не считать — останется только рыдать в салат.
— И где деньги, Гена? — спросила она. — На что ты взял почти семьсот тысяч?
Геннадий отвёл глаза. Это было хуже любого признания.
— Там… дела, — пробормотал он. — Я вложился.
— Во что? — голос Валентины Павловны стал твёрдым, как крышка от кастрюли.
Геннадий молчал. И тут с кухни донёсся голос свекрови:
— Гена! Ты чай будешь? И скажи Валентине, пусть не командует! Мужика довела, теперь роется!
Валентина Павловна закрыла папку. Ровно, аккуратно. Как закрывают крышку гроба, только без пафоса — чисто по-деловому.
— Ты меня в кредит записал, — сказала она. — А теперь уходишь. Красиво.
— Я не хотел, — буркнул Геннадий. — Так вышло.
— Так вышло, — повторила она и вдруг почувствовала, что внутри поднимается не истерика, а ясность. Прямо кристальная. — Гена, ты понимаешь, что если ты не платишь, придут к нам? Не к тебе в новую жизнь, а сюда.
Геннадий махнул рукой, как человек, который привык решать проблемы после того, как они его придавят.
— Разберёмся.
Валентина Павловна пошла в коридор, достала телефон и открыла приложение банка. У неё были подключены уведомления на всё: на квартплату, на пенсию, на переводы сыну, на списания за интернет. Потому что она любила контроль. Не от жадности — от усталости.
И тут она увидела уведомление, которое пришло ещё днём, но она не заметила за картошкой и разводом.
«Уведомление: на ваш номер оформлено согласие на электронный документооборот по кредитному договору…»
Валентина Павловна медленно опустилась на пуфик в прихожей. В голове стучало одно: «Он не просто взял кредит. Он сделал так, чтобы я была в этом по уши. И он собирается уйти».
Она встала, пошла обратно в комнату и увидела, что Геннадий снова лезет в коробку, вынимает их свидетельство о собственности на квартиру.
— Гена, — сказала Валентина Павловна, и голос у неё был спокойный до жути, — положи обратно.
Геннадий замер. Повернулся медленно.
— Мне нужно, — сказал он хрипло. — Я… я завтра поеду.
— Куда? — спросила она.
Он помолчал секунду, потом выпалил:
— В банк. Там надо подписать кое-что. Иначе… иначе квартиру могут…
Он не договорил, но Валентина Павловна и так поняла. Поняла так ясно, что даже не хотелось кричать. Хотелось просто взять тряпку и вытереть жизнь с пола, как пролитый чай.
В этот момент в дверь снова позвонили. Не так, как обычно. Длинно. Настойчиво. И как-то официально.
Валентина Павловна подошла к глазку — и увидела на площадке мужчину с папкой и женщину в форме, похожей на приставов.
А Геннадий за её спиной прошептал:
— Не открывай… Умоляю....
ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ