Овации в Большом зале долго не смолкали. Дмитрий выходил на поклоны несколько раз — сначала один, потом с огромным букетом белых роз, который ему поднесли из первого ряда. Он кланялся с той же отстранённой вежливостью, лицо его было маской профессионального артиста, принявшего дань. Анна с Катей стояли в проходе, аплодируя вместе со всеми, но Анна уже не видела гения. Она видела человека, который, кажется, с каждой минутой всё глубже уходит в себя, в ту пустоту, что наступает после выплеска невероятной энергии.
— Пойдём за кулисы? — прошептала Катя, когда свет наконец зажегся и публика стала неспешно расходиться. — У меня есть знакомая, работает администратором. Может, пропустит.
Анна кивнула. Ей безумно хотелось и в то же время страшно было увидеть его сейчас. Но желание поздравить, сказать хоть что-то — не как восторженная поклонница, а как партнёр, коллега, который понимает цену этой игры — было сильнее.
Через служебный вход, мимо строгого охранника, которого Катя очаровала своей болтовнёй, они попали в другой мир. Узкие, слабо освещённые коридоры с голыми стенами, запах краски, пыли и затхлого воздуха. Шум зала сюда почти не долетал. Где-то вдали слышались голоса, смех, звон бокалов.
Они вышли в более широкий коридор, который вёл прямо к артистическим. И тут Анна замерла. Тот самый «закулисный мир» оказался не местом уединённого отдыха, а продолжением светского раута, только в более тесном формате.
У двери с табличкой «Д. Волконский» столпилось человек двадцать. Мужчины в дорогих костюмах, женщины в вечерних платьях и мехах, несмотря на осеннюю погоду. Все говорили одновременно, смеялись, поздравляли, протягивали визитки. В центре этого водоворота, прислонившись к косяку двери, стоял Дмитрий. Он уже снял смокинг, остался в белой рубашке с расстёгнутым воротником, но выглядел это не как расслабление, а как крайняя степень усталости. Он кивал, отвечал односложно, временами проводил рукой по лицу, и эта привычка выдавала в нём не светского льва, а измотанного юношу.
И рядом с ним была Она.
Женщина лет пятидесяти, но выглядевшая на сорок, благодаря безупречному макияжу, строгой стрижке каре и платью ультрамаринового цвета, которое стоило, вероятно, больше годовой стипендии Анны. Ирина Волконская. Анна узнала её сразу — по портретам в интернете, по тому, как Катя описывала её. Она держалась с царственной осанкой, одной рукой слегка касаясь локтя сына, как будто представляя его публике, а другой грациозно принимая комплименты.
— Благодарю, благодарю, он очень старался, — её голос, низкий и немного певучий, перекрывал остальные. — Да, Леонид очень им гордится. Нет, к сожалению, он не смог сегодня, заседание учёного совета. Да, конечно, мы обсудим ваше предложение на следующей неделе.
Она была идеальным щитом и продюсером в одном лице. Она ловила все слова, направленные в сторону сына, фильтровала их, отвечала за него. Дмитрий стоял рядом, и его взгляд был стеклянным, устремлённым куда-то в пространство над головами гостей. Он был здесь, но его не было. Он выглядел так, будто только что пробежал марафон, а его заставили тут же танцевать на балу.
Анна стояла в тени, в пяти метрах от этой сцены, и сердце её сжалось. Она видела его опустошение. Оно было почти физическим, висящим в воздухе вокруг него. Это была не та творческая опустошённость артиста, отдавшего себя искусству. Это было истощение от необходимости быть не собой, а «Дмитрием Волконским» — брендом, проектом, символом.
Катя дернула её за рукав:
— Давай подойдём, пока не разошлись.
— Нет, — тихо, но твёрдо сказала Анна. — Не сейчас.
Она не могла встроиться в этот поток лицемерных поздравлений. Её слова — простые, искренние — потерялись бы в этом шуме. Да и что она могла сказать? «Вы были великолепны»? Он слышал это тысячу раз. «Я вас понимаю»? Это звучало бы нагло.
В этот момент Ирина Волконская заметила новое лицо в толпе — какого-то важного, седовласого мецената. Она на мгновение отпустила локоть сына, чтобы пожать протянутую руку, и Дмитрий, воспользовавшись микроскопической паузой, слегка отступил, буквально на шаг назад, в тень от выступа стены.
И его взгляд, блуждавший по потолку, вдруг опустился. И встретился с её. С Аниным.
Он увидел её. Сначала в его глазах отразилось лишь автоматическое узнавание — мозг зафиксировал знакомое лицо в неожиданном месте. Потом узнавание сменилось удивлением. Потом… облегчением. Да, именно так. Не радостью, не раздражением. Крайним, безмерным облегчением. Как если бы человек, тонущий в болоте условностей, вдруг увидел на берегу кого-то настоящего. Кого-то, с кем не нужно играть роль.
Они смотрели друг на друга через толпу светских гиен, через блеск драгоценностей, через густой дым лести. Всего пару секунд. Но в эти секунды Анна прочитала в его глазах всё. Немыслимую усталость. Глухое, привычное одиночество. И тень того вопроса, который он играл в начале сонаты Листа: «Зачем всё это?».
Она не улыбнулась. Не кивнула. Она просто смотрела, и её взгляд говорил: «Я вижу. Я вижу тебя. Не того, с обложки, а того, кто сейчас». И он, кажется, понял это. Его плечи, на долю секунды, расслабились. Он чуть заметно выдохнул.
Но момент был разрушен. Ирина Волконская, закончив разговор, снова повернулась к сыну, что-то ему сказала, взяв под локоть, и увела вглубь артистической, в сторону какого-то кабинета, куда пускали уже не всех. Дверь закрылась, отсекая праздную толпу. Люди, немного пошумев, начали потихоньку расходиться.
Анна стояла на месте, как вкопанная. В ушах ещё звенела та тишина, что возникла между ними на мгновение, заглушив весь светский гам.
— Что это было? — прошептала Катя, наблюдающая за ней. — Вы же… вы же просто посмотрели друг на друга.
— Да, — тихо ответила Анна. — Именно. Просто посмотрели.
Она развернулась и пошла обратно по коридору. Ей больше не нужно было подходить и что-то говорить. Всё уже было сказано. Этот взгляд был важнее любых слов. Он был мостом, перекинутым через пропасть между его миром славы и одиночества и её миром простой, человеческой реальности.
На улице уже совсем стемнело. Фонари отражались в лужах после недавнего дождя.
— Ну и ну, — сказала Катя, закутываясь в шарф. — Его мамаша — это что-то. Я чувствовала холодок на расстоянии. Бедный Димон. После такого концерта — и в такую мясорубку.
— Он не бедный, — неожиданно для себя возразила Анна. — Он сильный. Просто… очень уставший. И, кажется, никто не спрашивает, устал ли он.
— Кроме тебя, — заметила Катя, глядя на неё пристально. — Ты же спросила. Глазами.
Анна промолчала. Они шли к метро, но в голове у неё стояла одна картина: его глаза в той полутьме закулисья. В них не было величия гения, не было высокомерия звезды. Была простая, человеческая усталость и благодарность за то, что его увидели. Настоящим.
И она поняла, что её роль в его жизни, пусть даже крошечная, роль партнёра по дуэту, теперь обрела новый смысл. Она могла быть для него не просто ещё одним человеком, который чего-то хочет от него (сыграть, выступить, соответствовать), а тем, кто просто видит. И принимает. И в их следующей репетиции будет не только музыка. Будет тихое, невысказанное понимание. И, возможно, это именно то, чего ему не хватало больше всего на свете.