Виктор возвращался домой поздно. Дорога от поселка до города была знакома до каждой ямы, до каждого поворота, и он ехал почти автоматически, не глядя на приборную панель. В салоне было тепло, пахло машинным маслом, руки до сих пор не отмылись после сарая. Он сегодня задержался у матери дольше, чем собирался. Хотел закончить начатое: подбить прогнившую доску, поправить перекосившуюся дверь, закрыть щель у крыши, через которую зимой задувало так, что в углу стоял ледяной воздух.
Галина Семёновна сначала ворчала, как всегда. Говорила, что он и так наработался, что руки у него золотые, но здоровье не железное. Потом, как обычно, поставила на стол тарелку с горячей картошкой, с солёными огурцами и кусочком сала, и смотрела, как он ест, будто проверяла, не похудел ли, не осунулся ли. Виктор ел быстро, почти не чувствуя вкуса, торопился. Он знал, что Жанна снова будет недовольна.
Жанна давно говорила, что для него на первом месте мать. Говорила это не со зла, не на повышенных тонах, а с усталой обидой, которая от этого звучала ещё тяжелее. Она напоминала, что у них есть семья, что Аришка растёт и видит отца меньше, чем хотелось бы, что выходные он проводит либо на работе, либо у матери. Виктор отшучивался, обещал, что на следующие выходные будет дома, что обязательно пойдут все вместе гулять, что он всё понимает. Именно поэтому сегодня и остался доделать сарай: чтобы в субботу и воскресенье никуда не ехать, ни к кому не спешить, просто побыть дома.
Остаться у матери с ночёвкой он мог. Та и постель бы постелила, и утром накормила бы, и на работу он бы всё равно успел. Но тогда пришлось бы утром возвращаться в город, заезжать домой, будить Жанну, собирать Аришку в садик. А так он успеет вернуться ночью, пусть и под утро, зато утром всё будет как обычно.
Трасса была почти пустая. В это время машины попадались редко, фары встречных мелькали изредка и быстро исчезали в темноте. Виктор ехал небыстро, усталость давала о себе знать, глаза иногда сами собой щурились. Он уже миновал длинный прямой участок, впереди начинался лёгкий изгиб дороги, и тут он боковым зрением заметил что-то непривычное.
В канаве, чуть в стороне от дороги, мигали огни. Неровно, прерывисто, будто кто-то пытался подать сигнал, но сил не хватало.
Виктор проехал несколько метров, потом сбросил скорость. Мысль мелькнула и тут же исчезла: мало ли, может, кто-то остановился по нужде, может, аварийка включена просто так. Он проехал ещё немного, но потом резко затормозил и включил поворотник. Машина послушно остановилась у обочины.
Он посидел секунду, глядя в тёмное зеркало заднего вида, потом развернулся и поехал обратно.
— Вдруг кому-то нужна помощь, — сказал он вслух, хотя в машине был один.
Остановившись напротив кювета, Виктор вышел из машины. Холодный ночной воздух ударил в лицо, запах сырой земли смешался с запахом бензина. Он подошёл ближе, вглядываясь в темноту.
— Есть кто живой? — крикнул он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
Сначала было тихо. Потом из темноты донёсся слабый, протяжный женский стон.
Виктор не стал раздумывать. Он спрыгнул в канаву, поскользнулся на влажной траве, но удержался. Машина лежала на боку, наполовину утонув в земле. Фары были разбиты, но аварийные огни ещё мигали, отражаясь красными вспышками на влажных стенках кювета.
— Эй! — снова позвал он, подойдя ближе. — Слышите меня?
— Слышу… — ответ был еле различим. — Помоги…
Он дёрнул за ручку двери, но та не поддалась. Металл был перекошен, дверь заклинило. Виктор попробовал ещё раз, сильнее, потом навалился плечом… без толку.
— Подожди, — сказал он, хотя не был уверен, что его слышат. — Сейчас…
Он обошёл машину, нашёл багажник. Крышка открывалась туго, но поддалась. Виктор полез внутрь, осторожно, стараясь не задеть ничего лишнего.
Женщина лежала на переднем сиденье, пристёгнутая ремнём. Лицо было в крови, волосы растрёпаны, одна щека уже начала опухать. Глаза были открыты.
— Живая? — спросил он, наклонившись к ней.
— Раз дышу, значит, да, — хрипло ответила она. — Помоги…
— Я сейчас скорую вызову, — сказал Виктор, доставая телефон. — Всё будет нормально.
Женщина подняла на него глаза. Взгляд был мутный, но внимательный. Она смотрела на него несколько секунд, будто пытаясь сфокусироваться, вспомнить.
— Виктор?.. — тихо произнесла она.
Он замер. Свет от фонарика телефона упал на её лицо, выхватив знакомые черты сквозь кровь и ссадины.
— Люба? — вырвалось у него. — Ты?..
Он узнал её сразу, несмотря на опухоль, на кровь, на изменившееся от боли лицо. Люба. Та самая Люба, на которой когда-то собирался жениться. Та, из-за которой в доме у матери были крики и скандалы. Та, о которой в поселке говорили шёпотом и громко, не стесняясь слов.
Она слабо кивнула.
— Вот уж… — попыталась усмехнуться, но вместо улыбки вышла гримаса. — Не так я представляла нашу встречу.
Виктор сглотнул. В груди стало тесно, будто кто-то резко сжал её изнутри. Он быстро отвернулся, чтобы набрать номер экстренной службы, и только тогда понял, что руки у него дрожат.
— Сейчас, Люба, — сказал он, уже прикладывая телефон к уху. — Сейчас помощь приедет. Ты только держись.
В трубке пошли гудки. Виктор снова посмотрел на неё, на женщину, которую когда-то любил, которую его мать считала недостойной, распущенной, такой, с которой нельзя строить семью.
Мигание аварийных огней продолжало выхватывать из темноты куски искорёженного металла, мокрую землю, её лицо. Ночная дорога жила своей жизнью, редкие машины проносились мимо, не сбавляя скорости.
— Потерпи, — сказал Виктор, уже не отрываясь от телефона. — Помощь едет.
Люба закрыла глаза, будто силы уходили вместе с последними словами. Виктор сидел, согнувшись в багажнике чужой машины, и ждал, пока на том конце провода ответят.
Виктор говорил с диспетчером чётко и быстро, стараясь не сбиваться. Назвал трассу, примерный километр, описал, что машина в кювете, пострадавшая женщина жива, в сознании, но держится с трудом. Телефон он держал одной рукой, другой опирался о край багажника, чтобы не потерять равновесие. Когда диспетчер подтвердил, что вызов принят и помощь выехала, Виктор почувствовал, как напряжение немного отпустило.
Он убрал телефон и снова наклонился к Любе.
— Сейчас приедут, — сказал он негромко. — Ты только не отключайся, ладно?
— Постараюсь… — ответила она еле слышно.
Виктор перебрался через багажник в салон. Пространства было мало, неудобно, но оставлять её одну он не хотел. Он осторожно сел рядом, насколько позволяла искорёженная машина, подложил под её голову свою куртку и аккуратно притянул её к себе, чтобы она не заваливалась на бок.
— Потерпи, — повторил он. — Скоро тебе помогут.
Люба дышала тяжело, неровно. Иногда она морщилась, будто от резкой боли, но не стонала. Виктор говорил с ней почти без пауз, рассказывал что-то простое, бессмысленное, как ехал домой, как доделал сарай у матери, как Аришка недавно выучила новый стишок в садике. Он сам не знал, зачем это говорит, просто не хотел, чтобы она молчала.
— Ты всё такой же… — пробормотала Люба. — Всегда… рядом…
Он не ответил. Слова застряли где-то в горле. Он лишь крепче прижал её к себе, стараясь, чтобы она чувствовала: она не одна.
Прошло минут десять, потом ещё. Время тянулось медленно. Холод пробирался в салон, несмотря на закрытые двери. Виктор чувствовал, как затекла спина, как ноют колени, но не менял позы. Иногда он смотрел на дорогу, прислушивался. Где-то вдали раздался вой сирены, сначала еле различимый, потом всё ближе и громче.
— Слышишь? — сказал он. — Это за тобой.
Люба слабо улыбнулась.
Сначала подъехала машина МЧС. Спасатели быстро оценили ситуацию, включили прожекторы, осветив кювет ярким белым светом. Потом подъехала скорая. Всё вокруг сразу наполнилось движением, голосами, короткими командами. Виктора попросили отойти, но он не сразу понял, что обращаются к нему.
— Мужчина, выйдите, пожалуйста, — повторил один из спасателей.
Он выбрался из машины, отошёл в сторону, наблюдая, как профессионально и слаженно работают люди. Дверь вскрыли быстро, будто она и не была покорёженной. Любу осторожно переложили на носилки, укрыли одеялом. Врач скорой что-то спрашивал, она отвечала коротко, иногда просто кивала.
Когда носилки понесли к машине, Виктор сделал шаг вперёд.
— Скажите, — обратился он к врачу, — в какую больницу её повезут?
— В ближайшую, — ответил тот, не оборачиваясь. — Седьмую.
Скорая закрыла двери и уехала, сирена постепенно растворилась в ночи. Машина МЧС осталась ещё ненадолго, спасатели проверили, нет ли утечки топлива, оформили что-то в своих бумагах. Виктор стоял в стороне, чувствуя странную пустоту, будто его только что вырвали из какого-то важного, но непонятного ему самому места.
Когда всё закончилось, он сел в свою машину. Завёл двигатель не сразу, несколько секунд просто сидел, глядя в темноту. Потом медленно выехал на дорогу и поехал в город.
Домой он вернулся под утро. В подъезде было тихо, только где-то наверху хлопнула дверь. Он открыл квартиру ключом как можно тише, но Жанна всё равно вышла в коридор, закутанная в халат.
— Ты вообще нормальный? — спросила она раздражённо. — Ты время видел? Когда ты спать думаешь?
— Задержался, — ответил Виктор, снимая куртку. — Не получилось раньше.
— Конечно, — фыркнула Жанна. — Всё на меня, как всегда. И ребёнок, и дом, и садик. Я уже не помню, когда нормально отдыхала.
Он не стал спорить. Слова жены прошли мимо, будто сказанные не ему. Виктор прошёл в ванную, включил душ. Тёплая вода смывала с рук грязь, запах масла, кровь, которая всё ещё казалась ему въевшейся в кожу. Он стоял под струями, пока вода не стала совсем горячей, и только тогда выключил.
Спал он недолго. Часа хватило. Проснулся сам, без будильника. Голова была тяжёлой, но ясной. Он встал, помог Жанне собрать Аришку в садик, завязал дочке шнурки, поцеловал в макушку. Жанна всё ещё была недовольна, говорила коротко, отрывисто, но Виктор почти не слышал её.
Он отвёз Аришку в садик, потом подвёз Жанну до работы. В офис приехал вовремя. Коллеги здоровались, обсуждали что-то своё, привычное. Виктор включил компьютер, открыл почту, взялся за дела. День тянулся медленно, каждую минуту будто приходилось проживать отдельно. Он несколько раз ловил себя на том, что смотрит на часы.
Когда рабочий день подошёл к концу, он позвонил Жанне.
— Я сегодня задержусь, — сказал он. — Не смогу забрать Аришку из садика.
— Опять? — недовольно отозвалась она. — Ладно, сама зайду.
Он поблагодарил и отключился. Почти сразу вышел из офиса, сел в машину и поехал в сторону больницы. Она находилась на окраине города, дорога туда была длинной, с редкими светофорами. Виктор ехал быстро, не думая о том, останавливался ли полностью на перекрёстках, пропускал ли пешеходов. Мысли были только об одном.
Серое двухэтажное здание показалось издалека. Чугунный забор, облупившаяся краска, тусклый свет в окнах. Он припарковался, вышел, постоял секунду, собираясь с силами, и зашёл внутрь.
В приёмной сидела уставшая женщина в белом халате. Виктор назвал фамилию.
— Богданова Любовь Николаевна, — повторила она, заглянув в компьютер. — Травматология, второй этаж.
Он поблагодарил и пошёл к лестнице.
«Значит, до сих пор не замужем», — мелькнула мысль, короткая и чёткая, как отметка в чужой судьбе.
Травматология располагалась на втором этаже. Коридор был длинный, узкий, с зеленоватыми стенами и запахом лекарств, который въедался в одежду и, казалось, оставался с человеком надолго. Под потолком тускло горели лампы, где-то вдалеке скрипнула тележка, послышались шаги. Виктор подошёл к посту медсестры, назвал фамилию. Та смерила его быстрым взглядом, протянула одноразовый халат и бахилы.
— Недолго, — сказала она. — Осмотр врача скоро.
Виктор натянул бахилы, накинул халат и пошёл по коридору, считая двери. Он остановился у нужной, помедлил секунду, словно собираясь с духом, и только потом тихо постучал.
— Войдите, — донеслось изнутри.
Палата была на четыре человека, но заняты оказались только две койки. У окна лежала пожилая женщина с забинтованной ногой и смотрела телевизор без звука. Люба была ближе к двери. Она сидела, опираясь на подушку, в больничной рубашке, с перебинтованной головой и ссадинами на лице. Увидев Виктора, она улыбнулась осторожно, будто боялась, что от резкого движения станет больно.
— Пришёл, — сказала она.
— Как ты? — спросил он, подходя ближе.
— Живая, — ответила Люба. — Врач сказал, что повезло.
Он сел на стул рядом с кроватью. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Вблизи было видно, что лицо у неё всё ещё опухшее, под глазами темнели синяки, губа рассечена. Но взгляд был ясный, спокойный.
— Как так получилось? — спросил Виктор. — Почему в кювет?
Люба вздохнула, перевела взгляд в потолок.
— Подрезали, — сказала она. — Машина выскочила на обгон, а потом резко в мой ряд. Я дёрнулась, и всё… Дальше почти не помню. Очнулась уже когда ты кричал.
— Врач что сказал? — уточнил Виктор.
— Переломов нет. Сотрясение, ушибы. Понаблюдают несколько дней и отпустят. Четыре дня, сказали, если всё будет нормально.
— Это хорошо, — сказал он.
— Да, — призналась Люба. — Могло быть хуже.
В палате повисла пауза. Из телевизора доносились приглушённые звуки, пожилая женщина у окна перевела взгляд на них, потом снова уставилась в экран. Виктор сидел, сцепив руки, словно боялся сделать лишнее движение.
— Спасибо тебе, — вдруг сказала Люба. — Если бы не ты…
— Не за что, — перебил он. — Любой бы остановился.
Она посмотрела на него внимательно, будто хотела что-то сказать, но передумала. Потом тихо усмехнулась.
— Не любой, — произнесла она. — Ты всегда таким был.
Он ничего не ответил. Слова повисли между ними, не требуя продолжения.
— Ты давно в городе? — спросил Виктор, чтобы нарушить тишину.
— Давно, — ответила Люба. — Уже лет десять. Работаю, живу. Ничего особенного.
— Одна?
Она пожала плечами.
— Как видишь.
Он улыбнулся и замолчал. В голове было слишком много всего, но он не стал это выносить наружу. Сейчас важнее было другое: она жива, она здесь, он сидит рядом.
— Я буду приходить, — сказал он спустя минуту. — Каждый день, если ты не против.
— Я не против, — ответила Люба просто.
Он встал, поправил на ней одеяло, хотя в этом не было особой необходимости.
— Отдыхай, — сказал он. — Тебе сейчас нельзя уставать.
— Ты тоже не забывай отдыхать, — ответила она.
Он наклонился и поцеловал её в щёку легко, почти невесомо, стараясь не задеть ссадины. Люба закрыла глаза на секунду, потом снова улыбнулась.
— До завтра, — сказал он.
— До завтра.
В коридоре он снял халат, бросил его в контейнер и направился к выходу. Проходя мимо поста, он заметил, как медсестра, молодая женщина с короткой стрижкой, смотрит ему вслед с едва заметной усмешкой. Виктор не придал этому значения.
Дома его ждали. Жанна сидела на кухне, нервно постукивая пальцами по столу. Увидев его, она сразу выпрямилась.
— Где ты был? — спросила она, не здороваясь.
— По делам, — ответил Виктор, снимая куртку. — Заехал в больницу.
— В какую ещё больницу? — прищурилась Жанна.
— В седьмую, — спокойно сказал он. — Вчера ночью женщина в аварию попала. Я помогал.
— Женщина? — переспросила Жанна. — Какая ещё женщина?
Он не успел ответить. Жанна резко встала из-за стола.
— Маринка мне всё рассказала, — сказала она. — У неё там подруга работает. И видела она, как ты эту бабу облизывал.
Виктор вздохнул.
— Во-первых, не баба, а женщина, — сказал он. — Во-вторых, старая знакомая. Мы из одной деревни. Она вчера попала в аварию. Я просто навестил её.
— А целовать зачем было? — не унималась Жанна. — И этими же губами ты потом меня целовать будешь?
— Я пожелал ей скорейшего выздоровления, — ответил он. — Ничего больше.
Жанна скривилась, будто от кислого.
— Мне противно, — сказала она и ушла в комнату, где Аришка играла с куклой.
Виктор остался стоять на кухне. Потом прошёл в ванную, умылся, долго смотрел на своё отражение в зеркале. Лицо было усталым, чужим. Он выключил свет и пошёл спать.
На следующий день он снова поехал в больницу. Потом ещё. И ещё. Он приносил фрукты, соки, иногда цветы. Они говорили о простых вещах: о работе, о погоде, о городе. Любу выписали через четыре дня. Виктор встретил её, отвёз домой. Потом помог с машиной, договорился о ремонте, привёз запчасти.
Двойная жизнь началась незаметно. Не было резкого перехода, громких слов или решений. Всё сложилось будто само собой, как будто так и должно было быть. Виктор по утрам ехал на работу, вечером возвращался домой, ужинал с Жанной и Аришкой, обсуждал бытовые мелочи, слушал жалобы жены на усталость и нехватку времени. А между этими привычными, почти механическими действиями находилось место для другого: коротких сообщений, быстрых звонков, редких встреч, которые каждый раз почему-то становились всё важнее.
Люба жила на окраине поселка, в небольшом доме с покосившимся забором. Дом был старый, но ухоженный: аккуратные занавески на окнах, вычищенный двор, клумбы у крыльца. Виктор сначала заезжал к ней осторожно, будто проверяя, можно ли здесь находиться, не нарушает ли он чьих-то границ. Потом стал приезжать чаще. Иногда привозил продукты, иногда помогал по хозяйству, иногда просто сидел за столом и пил чай.
После аварии Люба ещё прихрамывала, быстро уставала, но не жаловалась. Она принимала его помощь спокойно, без лишних слов и благодарностей. Будто он не был гостем, а всегда был частью её жизни.
Сообщения он писал ей украдкой в машине, в обеденный перерыв, поздно вечером, когда Жанна уже укладывала Аришку спать. Писал коротко, и ответы приходили сразу, и от этого телефон в кармане будто становился тяжелее. Он ловил себя на том, что ждёт этих сообщений, что проверяет экран чаще, чем нужно.
Жанна чувствовала, что с мужем что-то происходит. Она стала чаще спрашивать, где он был, почему задержался, почему снова едет в поселок, хотя мать вроде бы не звонила. Виктор отвечал спокойно, без раздражения, не вдаваясь в подробности. Он не повышал голос, не оправдывался, и это злило Жанну ещё больше.
— Ты изменился, — сказала она однажды вечером. — Раньше ты таким не был.
— Люди меняются, — ответил он.
— Или у них кто-то появляется, — бросила она.
Он не ответил.
Галина Семёновна тоже заметила перемены. Сын стал приезжать в поселок часто, но к ней почти не заходил. Если и заходил, то ненадолго, будто торопился куда-то ещё. Она пыталась спросить, но Виктор отвечал уклончиво. Тогда начали доходить слухи. В поселке всегда всё было на виду, и Люба, несмотря на годы, так и осталась для многих той самой «распущенной», о которой говорили охотно и с осуждением.
Однажды вечером Галина Семёновна увидела Виктора возле Любиного дома. Он помогал ей донести пакеты, потом они стояли у калитки и о чём-то говорили. Она не стала подходить сразу. Подождала, пока Люба зайдёт в дом, а потом вышла из тени.
— Ну что, загулял? — сказала она громко.
Виктор вздрогнул, обернулся.
— Мам, — сказал он. — Ты что тут делаешь?
— А ты как думаешь? — прищурилась она. — Слухи проверяю. И, гляжу, не зря.
— Это не то, что ты думаешь, — начал он.
— Я всё думаю правильно, — перебила Галина Семёновна. — Ты позоришь себя. И меня заодно. Нормальные мужики мимо её дома проходят и плюются, а ты что? Крутишься тут, как мальчишка.
— Хватит, — сказал Виктор жёстко. — Я взрослый человек.
— Взрослый? — усмехнулась она. — А жена? А ребёнок? Ты о них подумал? Не вздумай бросать Жанну с Аришкой. Не смей.
Он молчал. Слова матери повисли в воздухе тяжёлым грузом.
— Эта женщина тебе счастья не принесёт, — продолжала она. — Я это давно знаю. И ты знаешь.
— Я сам разберусь, — сказал Виктор и отвернулся.
Он пошел к машине, не оглядываясь. В машине долго сидел с выключенным двигателем, глядя в тёмное стекло. Потом завёл мотор и поехал в город.
Мысль о том, чтобы уйти из семьи, мелькала у него не раз. Она возникала внезапно, так же внезапно исчезала. Он представлял другую жизнь. Но каждый раз эта мысль упиралась в одно и то же: Жанна, Аришка, ответственность. Он был слишком ответственным, чтобы всё разрушить.
Люба ничего не требовала. Она не говорила о будущем. Иногда она смотрела на него так, будто понимала больше, чем говорила. И это устраивало Виктора. Пусть она останется тайной. Пусть будет рядом, но не слишком близко. Пока ему этого хватит.
Вечером он вернулся домой. Жанна укладывала дочку, в квартире было тихо. Он прошёл на кухню, сел за стол. Через несколько минут Жанна вышла, села напротив.
— Ты опять был в поселке? — спросила она.
— Да, — ответил он.
Она смотрела на него долго, внимательно, будто пыталась увидеть что-то новое.
— Я так и знала, — сказала она тихо.
Он ничего не ответил. В комнате тикали часы, за окном проехала машина, в детской послышалось сонное бормотание Аришки. Обычная жизнь продолжалась, будто ничего не изменилось.