Когда нынче вздыхают о «России, которую мы потеряли», обычно вспоминают усадьбы с колоннами, вишнёвые сады да барышень в белых платьях.
Только вот незадача. Большинство наших с вами предков, читатель, в той России не на балах танцевали, а в лучшем случае посуду мыли.
А в худшем случае работали на фабриках вроде хлудовской, где хозяин нарочно не велел чистить нужники и где однажды после пожара вывезли семь повоз с погибшими.
Как жили рабочие в «России, которую мы потеряли»
Восьмидесятые годы позапрошлого века. В России формируется то, что позже назовут пролетариатом, а пока называют просто «фабричными».
Крестьяне, освобождённые от крепостной зависимости двадцать лет назад, потянулись в города. Земли им дали мало, выкупные платежи душили, вот и подавались на заработки.
К 1886 году на фабриках работало восемьсот тридцать семь тысяч человек; к началу нового века их станет почти вдвое больше.
Что же ждало мужика на фабрике?
Рабочий день длился двенадцать часов. Это считалось нормой. На рогожных производствах работали по восемнадцать, и никто не удивлялся. На суконных фабриках придумали хитрую систему. Дневная смена с половины пятого утра до восьми вечера, ночная покороче, зато с обязательными выходами днём. Получалось, что человек никогда толком не высыпался.
Зарплата? Мужчина-текстильщик получал пятнадцать-двадцать рублей в месяц. Женщина за ту же работу, разумеется, меньше. Ну а дети, читатель, дети получали рублей семь. И таких детей на производствах было немало.
Жили тут же, при фабрике, в казармах. Снимать угол в городе мог позволить себе разве что мастер. Обычный ткач отдал бы за угол половину заработка, а есть на что? Вот и ютились по нарам, по тридцать-сорок человек в каморке, где по санитарным нормам полагалось помещаться семнадцати.
Но даже эти жалкие рубли до рабочего доходили не полностью.
Штрафы! Бич и язва фабричной жизни. Опоздал на пятнадцать минут, четверть дневного заработка долой. Опоздал на двадцать, весь дневной заработок. Вышел за ворота в неурочный час, рубль.
«Прошёлся крадучись по двору» (была и такая формулировка!), от двух до пяти рублей. Три рубля за неприличные слова. Пятнадцать копеек за неявку в церковь. На мануфактуре Морозова штрафы съедали до сорока процентов заработка.
Куда же уходили эти деньги? Правильно, в карман хозяина. До 1886 года никакого закона, ограничивающего штрафы, не существовало.
И вот, читатель, на этом безрадостном фоне выделялась одна мануфактура, про которую земская санитарная комиссия написала чёрным по белому:
«Служа гнездом всякой заразы, миллионная фабрика Хлудова является в то же время образцом беспощадной эксплуатации народного труда капиталом».
Образцом! Среди всех прочих безобразий хлудовская фабрика удостоилась особого отличия.
«Места отдохновений»
Кто же такой был этот Хлудов?
Алексей Иванович Хлудов родился в 1818 году в семье, которая только-только выбилась из крестьян в купцы. Отец его, Иван Иванович, начинал с производства кушаков и поясов на ручных станках, где-то в деревне Акатово Егорьевского уезда.
В 1817 году перебрались в Москву, поселились в убогом домике на берегу Яузы. Через семнадцать лет отец умер, и семейное дело перешло к сыновьям. Алексею было семнадцать, брату Герасиму пятнадцать.
Молодые люди оказались хваткими. В 1845 году открыли бумагопрядильную фабрику в Егорьевске. Перед этим Алексей два года провёл в Англии, изучал производство, закупал оборудование.
Дела пошли. Потом были паи в знаменитой Кренгольмской мануфактуре, потом раздел с компаньонами, а в 1873 году Алексей Иванович начал строить собственную фабрику в посёлке Ярцево Смоленской губернии.
К концу жизни он стал мануфактур-советником, получил орден Святого Владимира третьей степени, слыл знатоком древностей и библиофилом.
Шутка ли, шестьсот двадцать четыре рукописи, семьсот семнадцать первопечатных книг! Псалтырь 1212 года, Евангелие 1323 года, сочинения Максима Грека. Дом его славился «вечерними беседами», куда собиралась московская интеллигенция. Потолок библиотеки расписывал сам Васнецов.
Старообрядец, благотворитель, меценат.
И владелец фабрики, где дети засыпали во время хирургических вмешательств.
Читатель, надеюсь, не ослышался. Земский врач, осматривавший Ярцевскую мануфактуру, оставил страшное свидетельство. Дети, получившие какое-нибудь увечье на производстве, засыпали во время вмешательства таким крепким сном, что не нуждались в хлороформе. Усталость была такова, что ничто не могло их разбудить.
Четыре тысячи рабочих трудились на этой фабрике. Четверть из них составляли дети до четырнадцати лет. Ещё четверть, подростки.
И вот однажды на фабрику явился инспектор. Обходя производство, он обратил внимание на состояние отхожих мест. Вонь стояла невообразимая. Инспектор поинтересовался у директора, почему нужники не чистят.
«С уничтожением миазмов, - объяснил директор, - эти места превратились бы в места отдохновений для рабочих, и их пришлось бы выгонять оттуда силой».
Вот она, читатель, логика капитала в чистом, так сказать, виде. Если вычистить нужник, рабочий там засядет, прохлаждаясь. А нам нужно, чтобы он работал. Пусть лучше воняет.
Не знаю, как вам, а мне эта фраза говорит о хозяине больше, чем все его шестьсот двадцать четыре рукописи.
Чем кончилась жадность
В 1880 году на фабрику нагрянула земская санитарная комиссия. Результаты обследования были опубликованы. Там-то и появилась формулировка про «образец беспощадной эксплуатации».
Казалось бы, после такого скандала владелец должен был что-то изменить. Но Алексей Иванович был занят другим. Он как раз пожертвовал крупную сумму на старообрядческую типографию. Дело, конечно, богоугодное. Только вот деньги на пожертвование надо было где-то взять.
Нашёл.
Рабочим объявили о снижении расценок на десять процентов.
Фабрика забастовала.
Бунт! Волнения! Фабричная администрация телеграфировала хозяевам в Москву, умоляя приехать и успокоить народ. Сам Алексей Иванович ехать отказался, побаивался. Брат его тоже не горел желанием. На счастье, как раз вернулся из поездки младший сын Михаил.
Михаил Алексеевич был человек своеобразный. Авантюрист, путешественник, он держал дома тигров, которыми пугал людей. Поехал на фабрику с удовольствием.
Рабочие, узнав о его приезде, собрались толпой. Кричали, ругались, и чего-то ждали.
Михаил Алексеевич вышел к ним с пряниками.
Да-да, читатель, с пряниками. Стал раздавать, улыбаться, обещать разобраться. А пока раздавал, послал за становым приставом.
Становой явился с казаками.
Забастовку подавили. Расценки не вернули, а наоборот, срезали ещё на пять процентов. Восемьсот человек выслали по этапу. Одиннадцать зачинщиков арестовали.
И тут, двадцать третьего января 1882 года, на Ярцевской мануфактуре случился пожар.
Горел пятиэтажный корпус. Рабочие были внутри. Директор Миленч распорядился запереть двери. Сторожа отгоняли тех, кто пытался помочь.
Когда двери отперли, было поздно.
Сколько погибло, точно неизвестно. Не все были учтены, некоторым семьям просто выплатили компенсацию с просьбой помалкивать. По свидетельствам очевидцев, перед фабрикой стояло несколько обозов с погибшими.
Алексей Иванович Хлудов получил страховку в миллион семьсот тысяч рублей.
Никто не был наказан.
Через два месяца, двадцать второго марта 1882 года, Хлудов умер. В карете, по дороге из Купеческого клуба домой. Библиотеку свою с псалтырями и евангелиями он завещал монастырю.
Почему рабочие не могли уволиться
Читатель может спросить, а почему же люди терпели? Почему не уходили? Свобода же, не крепостное право!
Вот тут-то и скрывалась главная ловушка.
Система найма была устроена так, что уйти рабочий практически не мог. Договор заключался на срок, обычно «от Пасхи до Покрова» или «до октября месяца».
Если человек уходил раньше срока, он терял все заработанные деньги. Не часть, а все. На фабрике Балина и Макарова это было записано прямо в правилах:
«Ежели кто не пожелает жить до срока, то лишается всех заработанных денег».
А зарплату выдавали не каждый месяц. Иногда раз в полгода, «перед Пасхой». Хочешь получить свои кровные, терпи.
Но даже если человек дотерпел до конца срока, деньги свои он получал не полностью. Часть уходила на штрафы. Часть на долги фабричной лавке.
Фабричные лавки! Ещё одно изобретение эпохи. Рабочим нередко платили не деньгами, а особыми купонами, которые принимались только в хозяйской лавке. Цены там были на двадцать-тридцать процентов выше, чем в городе. Товар хуже. А куда денешься? Купоны в обычной лавке не возьмут.
Получалась замкнутая система. Человек работал на хозяина, жил в хозяйской казарме, покупал в хозяйской лавке, должен был хозяину. Уйти значило потерять всё. Остаться значило продолжать терять здоровье и годы жизни.
Сезонные рабочие, те, что приходили на несколько месяцев, ещё как-то выдерживали. Они знали, что вернутся в деревню, к земле, к семье. А вот постоянные, городские, которым возвращаться было некуда, копили злость год за годом.
Эта злость прорвалась в январе 1885 года. Не на хлудовской фабрике, а на морозовской, в Орехово-Зуеве. Восемь тысяч человек бросили работу разом. Стачку возглавили Пётр Моисеенко и Василий Волков, рабочие с опытом подпольной борьбы. Они составили требования, вручили их губернатору.
Среди требований был пункт о государственном контроле над фабрикантами.
Стачку подавили. Три батальона солдат, шесть сотен казаков. Шестьсот человек арестовали, восемьсот выслали. Моисеенко сослали в Архангельскую губернию, Волков отправился в Вологодскую, где через восемь месяцев умер от чахотки.
Но тридцать три рабочих предали суду.
На процессе защитник Плевако произнёс речь, которую потом долго вспоминали.
- Когда мы читаем книгу о чернокожих невольниках, мы возмущаемся, - говорил Плевако. - Но теперь перед нами белые невольники.
Присяжные оправдали всех тридцать трёх. На сто один вопрос о виновности ответили отрицательно. Сто один раз.
А через полтора года, третьего июня 1886 года, был принят закон о штрафах. Теперь штрафные деньги запрещалось переводить в прибыль хозяина. Из них составлялся особый капитал, который можно было тратить только на нужды рабочих. Устанавливался максимальный размер штрафа. Появилась фабричная инспекция с правом надзора.
Это был первый шаг. Маленький, но шаг.
Хлудовские казармы в Ярцево стоят до сих пор. Кирпичные, основательные, построенные уже после пожара. Рядом с ними возвышается башня с часами, местный Биг-Бен, который Алексей Иванович велел поставить после поездки в Лондон.
Башня красивая. Туристы фотографируют.
А про семь возов помнят разве что в местном музее, где стоит диорама «Трагедия в городе Ярцеве 23 января 1882 года». На ней рабочие в горящем здании спасают не себя, а оборудование. Такое было распоряжение хозяина.