Третьего января я понял, что салат меня переживёт.
Он стоял в холодильнике. Огромный. В синем тазу с отбитой эмалью. Смотрел на меня. Я смотрел на него. Между нами была химия. Точнее — майонез.
Супруга, женщина ответственная, подошла к новогодней готовке как к вопросу государственной важности. «На всякий случай побольше», — сказала она тридцать первого декабря. И осуществила.
Первого января оливье ещё радовал. Второго — вызывал уважение. Третьего я открыл холодильник и обнаружил, что его не стало меньше. Ни на грамм. Я проверил. Может, там внутри что-то размножается.
— Надо доесть, — сказал я за завтраком.
— Надо, — согласилась супруга и намазала себе тост.
Логика её манёвра от меня ускользнула.
К обеду я разработал план. Тактический. Буду есть оливье на гарнир ко всему. К макаронам. К чаю. К бутерброду с колбасой. Организм должен справиться. Мы же не первый день знакомы.
К ужину организм прислал официальную жалобу. Что-то внутри меня категорически заявило: «Хватит».
Но таз стоял. Полный. Торжествующий.
Четвёртого я попытался делегировать. Позвонил тёще. Предложил гуманитарную помощь. Тёща сказала, что у неё свой таз. И что она уже третий день пытается его пристроить соседке. Соседка не берёт. У соседки тоже таз.
Жизнь, граждане, это когда у всех тазы, а деваться некуда.
Кот понюхал оливье и ушёл. С видом оскорблённого интеллигента. Кот вообще в последнее время много себе позволяет. Но тут я его понял.
Пятого января я вышел на финальный бой. Сел. Взял ложку. Посмотрел в глаза судьбе. Судьба была перемешана с горошком и докторской колбасой.
Съел три ложки. Понял, что пора сдаваться.
Вечером супруга заглянула в холодильник.
— О, ещё осталось! Ну и хорошо. Завтра доедим.
Я промолчал. Мужчина должен уметь принимать поражение достойно. Особенно когда противник — наследие советского праздничного стола, замешанное на любви и майонезе.
Оливье победил. Но я не в обиде. Он честно заслужил эту победу. Годами тренировался на наших желудках.
А у вас оливье уже закончился, или тоже ведёте переговоры с холодильником?
