Сижу на кухне, смотрю в окно и пью чай. Обычный четверг. Только мужа дома нет уже второй день.
Вчера приходили менты. Сказали, что Серёжа в СИЗО. До суда. По моему заявлению.
Я кивнула и закрыла дверь. Чайник как раз закипел.
Не думала, что так быстро всё получится.
А началось в понедельник. Обычный вечер, ужин готовлю. Серёжа на работе задерживается, я одна с его мамашей дома. Она вроде спокойная сидела, телевизор смотрела.
Я борщ разогрела, на стол накрыла. Позвала её ужинать.
— Вот, — говорю, — садитесь, Любовь Петровна.
Она подошла, на стол посмотрела. Лицо перекосило.
— А почему это я должна есть то, что ты готовишь?
Я руки вытираю о полотенце, не понимаю.
— Как это почему? Ужин же.
— Ужин в МОЁМ доме готовить должна Я. А ты здесь кто? НАХЛЕБНИЦА!
Последнее слово она прямо прокричала. Я даже вздрогнула.
Нахлебница. Серьёзно?
Четыре года живём вместе. Четыре года я этот дом убираю, готовлю, стираю. А она — нахлебница.
— Любовь Петровна, — начала я, — мы же договаривались...
— НИЧЕГО мы не договаривались! — она размахивает руками. — Это МОЙ дом! МОЙ сын! А ты здесь временно!
Подошла к плите, схватила половник.
— Не нужен мне твой борщ! Вон из моей кухни! Вон из моего дома!
И выплеснула половник борща мне на ноги.
Горячий. Через джинсы жжёт кожу.
Я смотрю на неё. Она красная вся, трясётся от злости. А я вдруг очень спокойно стою. Очень тихо внутри.
— Хорошо, — сказала я. — Сейчас уйду.
Поднялась в спальню. Собрала вещи в сумку. Документы взяла. Деньги.
Нахлебница, значит. В доме, который на меня оформлен.
Любовь Петровна этого не знает. Серёжа ей не говорил, зачем расстраивать маму. А я молчала. Думала, авось образумится.
Но когда я спускалась с сумкой, она стояла в прихожей и держала дверь открытой.
— И не возвращайся! — крикнула вслед. — Сын мой найдёт себе нормальную жену!
Дверь хлопнула.
Я постояла на площадке. Соседи высунулись — шума много было.
— Что, опять ругались? — спросила тётя Клава из тридцать второй.
— Да, — говорю. — Последний раз.
Поехала к подруге. Таньке всё рассказала.
— Ну и сука, — сказала Танька. — А ты что теперь?
— Думаю пока.
А думать особо нечего было. Дом оформлен на меня три года назад. Серёжа тогда кредит брал на ремонт, банк требовал собственника в залог. Его мама не подходила — пенсия маленькая. Меня оформили.
Серёжа сказал: "Всё равно мы семья, какая разница".
Разница вот какая: по документам дом мой. А Любовь Петровна там живёт без регистрации. Я её прописать не буду после понедельника.
Временно, говорит. Нахлебница.
Вторник прошёл спокойно. Серёжа звонил, ругался. Требовал домой вернуться, с мамой помириться.
— Она извинится, — говорил. — Просто нервная очень.
— Не вернусь, — отвечала я.
— Лен, ну что за ерунда! Из-за пустяка семью разрушать!
Пустяк. Борщ на ногах, крики, оскорбления — пустяк.
В среду утром пошла в управляющую компанию. Написала заявление о незаконном проживании. Там же узнала, что можно ещё в полицию обратиться — по факту самоуправства и угроз.
А что, можно и в полицию.
В отделении участковый оказался мужик понятливый.
— Значит, выгнала из собственного дома? — уточнил он.
— Да. И борщ горячий на ноги вылила.
— Свидетели есть?
— Соседи слышали крики.
— Ясно. Заявление напишете?
Написала. Подробно. И про угрозы, и про борщ, и про то, что выгнала из моего собственного дома.
— А муж где в это время был? — спросил участковый.
— На работе. Но он в курсе, что мать меня выгнала. Домой требует вернуться.
— То есть принуждает вернуться к лицу, которое вас оскорбляло и применяло физическое воздействие?
— Получается, да.
Участковый кивнул и что-то записал.
— Хорошо. Разберёмся.
А вечером Серёжа уже не звонил. Танька сказала, его забрали днём на работе.
Быстро получилось.
Сейчас сижу, чай пью. На столе лежат ключи от дома. Завтра поеду, вещи Любови Петровны соберу. Пусть забирает.
А что — она же сама сказала, что это временно. Что я нахлебница.
Значит, и она тоже.
Телефон звонит. Серёжкина мама. Не беру трубку.
Пусть звонит.
Звонок не прекращается. Третий раз уже.
Беру трубку.
— Алло.
— ЛЕНА! — голос Любови Петровны дрожит. — Что ты наделала?! Серёжу посадили!
Посадили. Как будто я его туда тащила.
— Знаю, — говорю спокойно.
— Как знаешь?! ТЫ ЖЕ ЗАЯВЛЕНИЕ ПОДАЛА!
— Подала.
Молчание. Слышно, как она дышит тяжело.
— Лена, — голос стал тише, — ну что же ты творишь? Он же мой сын! Единственный!
— И что?
— Как что? Забери заявление! Он же из-за тебя сидит!
Сижу, чашку в руках верчу. Чай остыл.
— Любовь Петровна, а помните, что вы мне в понедельник сказали?
— Ну... мы поругались. Бывает же!
Бывает. Борщом ошпарить — это просто бывает.
— Вы меня нахлебницей назвали. И выгнали из дома.
— Да я не серьёзно! Эмоции же! Ты меня поймй!
Эмоции. Значит, когда ей плохо — это эмоции. А когда мне борщ на ноги льют — это тоже эмоции, но я должна понять.
— А борщ помните? Горячий. На ноги.
— Леночка, ну прости! Прости меня, старую дуру! Я же не хотела!
Не хотела. Половник сам в руки взялся, рука сама размахнулась.
— Любовь Петровна, заявление я забирать не буду.
— ЛЕНА! — она опять кричит. — Ты что, совсем сердце потеряла? Он же твой муж!
Муж. Который вчера по телефону орал, что я из-за ерунды семью разрушаю.
— Был муж, — говорю. — До понедельника был.
И отключаю телефон.
Сердце потеряла. А где её сердце было, когда она меня из дома гнала?
А началось всё не вчера. И не в понедельник. Началось ещё когда мы с Серёжей только пожениться решили.
— Мама у меня сложный человек, — говорил он тогда. — Но мы справимся.
Сложный. Это когда человек тебе с первого дня даёт понять, что ты здесь лишняя.
Свадьбу не признала. Сказала, что в загсе расписались — это не свадьба, а так, баловство. Настоящая свадьба должна быть в церкви, с венчанием, с гостями. А у нас денег не было на пышности.
— Ладно, — сказал тогда Серёжа. — Потом поженимся как надо.
Потом. Всегда потом.
Переехала к ним через месяц после свадьбы. Снимать жильё было дорого, а Любовь Петровна формально не возражала. Формально.
А на деле началось сразу.
— Лена, а почему ты мою кастрюлю взяла? — первый же вечер.
— Извините, не знала, что она особенная.
— Особенная! Эту кастрюлю мне ещё моя мама дарила!
Хорошо. Больше не трогала эту кастрюлю. Тогда оказалось, что и половник особенный. И сковородка. И тарелки — тоже не для меня.
— Серёж, — говорю мужу, — может, всё-таки квартиру снимем?
— Зачем деньги тратить? Мама привыкнет.
Привыкнет. Четыре года жду, когда привыкнет.
А она каждый день что-нибудь да скажет. То суп не так сварила, то пол не так помыла, то телевизор громко смотрю. Серёжа отмахивался:
— Не обращай внимания. У неё характер такой.
Характер. У всех характер, а терпеть должна я.
Самое смешное случилось два года назад. Серёжа кредит взял — ванную переделать, обои поменять. Сумма большая, банк залог требовал. Дом.
Любовь Петровна в банк пошла, документы подавать. Вернулась злая.
— Не дают! — кричит. — Говорят, доходы маленькие!
Пенсия у неё действительно крошечная. Серёжа зарплату справку принёс — тоже не подходило, работает недавно на новом месте.
— А если Лену оформить? — предложил он. — У неё справка хорошая, стаж большой.
Я тогда в банке работала, зарплата приличная, кредитная история чистая.
Любовь Петровна скривилась, но согласилась. Деньги нужны были.
В банке всё быстро прошло. Дом переоформили на меня, кредит дали.
— Это временно, — сказал Серёжа дома. — Кредит выплатим, обратно на маму переоформим.
— Конечно, — согласилась я. — Всё равно мы семья.
Семья. Пока я полезная — семья.
Ремонт сделали хороший. Любовь Петровна даже повеселела. Хвалилась соседям новой ванной, свежими обоями.
— Смотри, как у нас теперь красиво! — говорила. — Серёжа такой молодец, всё сам организовал!
Серёжа организовал. А в документах стою я.
Но я молчала. Думала — ну и пусть хвастается. Лишь бы спокойно жили.
А жили всё хуже. Любовь Петровна совсем обнаглела. В магазин меня посылала, как прислугу. Готовить заставляла то, что сама любит, а не то, что я умею. И всё время претензии:
— Лена, а почему у нас молоко кончилось?
— Лена, а когда ты, наконец, занавески постираешь?
— Лена, а нельзя потише музыку делать?
Всё время Лена да Лена. А имя моё произнести нормально не может.
Серёжа на работе пропадал. Говорил, карьеру строит. А дома его мама меня доставала по полной программе.
Месяц назад совсем наглая стала. Подруг своих домой водить начала, чай пить. Сидят на кухне, сплетничают. А я должна им обслуживать, как официантка.
— Лена, — кричит из кухни, — ты где? Нам чаю свежего!
Захожу — сидят четыре бабки, на меня смотрят оценивающе.
— А это наша невестка, — представляет Любовь Петровна. — Лена. Тихая такая, скромная.
Тихая. Скромная. Безмозглая, наверно, тоже.
— А детей когда? — спрашивает одна из бабок.
Я чайник беру, воду наливаю. Делаю вид, что не слышу.
— Да какие дети, — вздыхает Любовь Петровна. — Четыре года замужем, а толку никакого. Всё работа да работа. А Серёженьке уже тридцать, пора бы внуков...
Серёженьке тридцать. А мне, значит, сколько — не важно.
— А может, не может? — шепчет другая бабка, но так, чтобы я слышала.
— Да кто её знает, — отмахивается свекровь. — Молчит всё время. То ли стесняется, то ли действительно проблемы какие.
Я чашки на поднос ставлю. Руки дрожат от злости.
— Лена! — окликает Любовь Петровна. — А сахар где?
— На столе стоит, — отвечаю.
— Какой сахар? Я рафинад просила!
Рафинад. Ей обычный сахар не подходит при подругах.
Иду в шкаф, достаю рафинад. Несу на кухню.
— Вот видите, — говорит свекровь, — всё надо по десять раз объяснять. Несообразительная какая-то.
Подруги сочувственно кивают.
А я поставила сахарницу на стол и вышла из кухни. Поднялась в спальню, легла на кровать.
Несообразительная. При чужих людях.
Лежу, в потолок смотрю. Слышу, как они внизу смеются, обсуждают соседей. Любовь Петровна рассказывает какую-то историю, все хохочут.
А что я тут делаю? Зачем мне это?
Тогда ещё думала — ладно, потерпеть можно. Семья всё-таки.
Но понедельник всё изменил. Борщ на ногах — это уже не просто характер. Это унижение.
А Серёжа даже на следующий день не извинился. Наоборот — требовал, чтобы я домой вернулась и с мамой помирилась.
— Лен, ну она же старая! — говорил по телефону. — Что с неё взять!
Старая. Значит, можно всё.
— А я что, молодая? — спросила я.
— Ты другое дело. Ты умная, воспитанная. Должна понимать!
Я должна понимать. А он не должен.
Вчера звонил последний раз. Уже злой совсем.
— Лена, кончай дурить! Мать извинилась, чего тебе ещё надо?
— Когда извинилась?
— Вчера говорила, что не хотела тебя обижать.
Не хотела обижать. После того, как узнала про заявление в полицию.
— Серёж, я не вернусь.
— Да что за ерунда! Из-за какого-то борща семью рушить!
Какой-то борщ. Какое-то унижение. Какая-то ерунда.
— Хорошо, — сказала я. — Если это ерунда, то и заявление моё — тоже ерунда.
И отключила телефон.
Сейчас сижу на Танькиной кухне, смотрю в окно. Снег падает. Красиво.
Телефон молчит уже два часа. Видно, Любовь Петровна устала звонить.
Или узнала про дом.
Наверно, уже узнала. К вечеру точно узнает. Когда попытается коммуналку оплатить или в управляющей компании что-то выяснить.
— Ой, — скажут ей там, — а вы кто будете? Дом же на Елену Викторовну оформлен.
И что тогда? Куда пойдёт жить?
Не моя проблема.
Танька с работы пришла, сумки на стол поставила.
— Ну что, — говорит, — как дела? Звонили ещё?
— Звонили.
— И что?
— Ничего. Заявление забирать не буду.
Танька кивает, чайник включает.
— Правильно. А то совсем на шею сядут.
Сели чай пить. За окном темнеет.
— Лен, — говорит Танька, — а ты серьёзно? Совсем не вернёшься?
— Совсем.
— А развод?
Развод. Не думала пока про развод. Думала только про то, как хорошо, когда тебя никто не называет нахлебницей.
— Посмотрю, — говорю. — Пока пусть подумает в СИЗО.
Телефон зазвонил. Незнакомый номер.
Беру трубку.
— Алло.
— Лена? — голос тихий, испуганный. — Это... это Любовь Петровна.
— Слушаю.
— Лена, милая... я в больнице.
Больница. Теперь больница.
— Что случилось?
— Давление поднялось. Из-за переживаний. Лена, прости меня! Прости, пожалуйста!
— Любовь Петровна, заявление я не заберу.
— Да не про заявление! Про то, что я тебе сказала! Я дура старая, не думала!
Не думала. Конечно, не думала.
— Лена, — голос дрожит, — а домой когда вернёшься? Я одна там, страшно...
Домой. В свой дом страшно.
— Любовь Петровна, это мой дом. По документам. И я решила, что больше не хочу жить с вами вместе.
Молчание. Слышно, как она дышит.
— Как это... не хочешь?
— Вот так. Не хочу, чтобы меня называли нахлебницей в моём собственном доме.
— Но куда же я?..
— Не знаю. Это ваши проблемы.
И отключила телефон.
Танька на меня смотрит с уважением.
— Жёстко, — говорит.
— Нормально, — отвечаю.
И правда нормально. Впервые за четыре года — нормально.
Через неделю поехала домой за вещами. Ключи у меня, но всё равно постучала. Вежливости ради.
Никто не отвечает.
Открыла дверь — пусто. Любовь Петровна забрала свои вещи и ушла. Только на кухонном столе лежит записка:
"Лена, я переехала к сестре в Тулу. Серёжа выйдет через три дня. Он будет тебя искать. Подумай ещё раз. Любовь Петровна."
Подумай ещё раз. Конечно.
Взяла записку, порвала, выбросила в мусорку.
Прошлась по дому. Четыре года здесь прожила, а теперь смотрю — и не жалко совсем. Чужие стены, чужая мебель, чужая жизнь.
А теперь мой дом. Наконец-то.
В спальне собрала свои вещи. Книги, фотографии, косметику. Серёжины вещи не трогала — пусть сам забирает.
На кухне взяла свою чашку. Ту самую, синюю, которую Любовь Петровна всегда критиковала. Говорила, не подходит к сервизу.
Теперь подходит.
Спустилась в подвал, нашла коробку с документами. Вот он — договор купли-продажи дома. Елена Викторовна Соколова — собственник.
Соколова. Девичья фамилия. После развода так и останется.
Телефон завибрировал. Сообщение от незнакомого номера:
"Лена, это Серёжа. Завтра выхожу. Нам надо поговорить."
Надо поговорить. Ему надо.
Ответила коротко: "Твои вещи в спальне. Заберёшь — ключи оставь на столе."
Через минуту новое сообщение:
"Ты что, совсем съехала с катушек? Я твой муж!"
Муж. Бывший.
Написала последнее: "Документы на развод подам в понедельник. Не звони больше."
И заблокировала номер.
Закрыла дом, села в машину. Поехала к Таньке.
— Ну как? — спросила она.
— Всё забрала.
— И как ощущения?
Подумала секунду.
— Как будто гора с плеч.
Танька улыбнулась:
— Значит, правильно всё делаешь.
Да. Правильно.
А вечером пришло сообщение от соседки, тёти Клавы:
"Лена, твой Серёжа приезжал. Орал под окнами, требовал ключи. Мы в полицию звонили. Его увезли."
Орал под окнами. В своём бывшем доме.
Ответила тёте Клаве: "Спасибо, что предупредили. Если ещё приедет — сразу звоните в полицию."
"А ты не вернёшься?"
"Нет. Больше никогда."
И правда никогда. В понедельник подам на развод. А дом продам. Куплю себе маленькую квартиру в другом районе. Без лишних людей, без чужих претензий.
Без борща на ногах.
Нахлебница, говорила. Ну и посмотрим теперь, кто где нахлебничал.
Легла спать на Танькиной раскладушке. В первый раз за четыре года — спокойно. Без мыслей о завтрашнем ужине, о стирке, о том, что опять кого-то не так покормила или не там поставила тарелку.
Просто спокойно.
А утром проснулась и подумала: Хорошо-то как. Свободно.
Свободно и правильно.
