Дождь стучал по оконному стеклу, размывая очертания старого дачного посёлка. В полутёмной гостиной, где ещё хранился запах вчерашнего ужина, сидели двое — Анна и Сергей. Между ними на столе лежал лист бумаги с описью имущества, а рядом — чашка остывшего чая и пепельница, переполненная окурками.
Тишина давила. Часы на стене отсчитывали секунды с монотонной безжалостностью, будто подчёркивая необратимость происходящего. За окном мелькнул свет фар — чья‑то машина проехала по размытой дороге, оставив за собой шлейф брызг.
— Сначала имущество по‑честному поделим, — произнесла Анна, не поднимая глаз. Голос её звучал ровно, почти бесстрастно, но в уголках глаз уже блестели слёзы. — Тебе и дача сгодится, а мне — всё остальное.
Сергей вздрогнул, словно от удара. Он медленно поднял голову, вглядываясь в лицо жены, которое за последние месяцы стало ему почти незнакомым. В её чертах появилась новая жёсткость — та, что рождается из долгих ночей без сна и бесконечных разговоров с самой собой.
— Всё остальное? — переспросил он тихо. — Это как? Квартиру, машину, сбережения? И что, по‑твоему, честно?
Анна наконец посмотрела на него. В её взгляде не было злости — только усталость и какая‑то горькая решимость. Она провела пальцем по краю листа, словно проверяя, достаточно ли твёрдо начертаны строки.
— А что, по‑твоему, честно, Сергей? Ты полгода назад собрал чемодан и ушёл. Просто ушёл, даже не объяснив толком. А теперь хочешь делить?
Он хотел что‑то сказать, но она перебила:
— Я не обвиняю. Правда. Просто… дача — это единственное, что у меня осталось от мамы. Там каждое дерево, каждая скрипучая ступенька — это память. А ты там и не бывал почти последние пять лет. Для тебя это просто участок с домиком.
Сергей закрыл глаза. Он помнил ту дачу — маленький деревянный дом с верандой, увитой диким виноградом. Помнил, как они с Анной в первые годы брака проводили там выходные: жарили шашлыки, смеялись, строили планы. Он даже помнил запах свежескошенной травы и звук старого радиоприёмника, который вечно шипел, но всё равно играл их любимые песни.
Потом работа, город, вечная суета — и дача стала забываться. Сначала поездки сократились до раза в месяц, потом до раза в сезон. А потом и вовсе сошли на нет.
— Ты права, — сказал он наконец. — Я не ценил. Но это не значит, что я не могу исправить.
Анна горько усмехнулась:
— Исправить? Сергей, мы уже год как живём раздельно. Ты приходишь раз в месяц, приносишь конфеты и спрашиваешь, как дела. Это не исправление. Это… попытка сделать вид, что всё нормально.
Она замолчала, глядя на свои руки. На безымянном пальце ещё виднелся бледный след от кольца — она сняла его неделю назад, но кожа всё ещё помнила тяжесть металла.
Молчание повисло между ними, тяжёлое, как свинцовая туча за окном. Дождь усилился, и капли застучали громче, будто торопили время. Где‑то вдали прогремел гром, и на мгновение комната озарилась бледным светом.
— Давай так, — вдруг сказала Анна, складывая лист с описью. — Ты берёшь дачу. Там нужно починить крышу, заменить проводку, но это всё мелочи. А я… я возьму квартиру. Мне нужно место, где я смогу начать заново.
Сергей хотел возразить, но слова застряли в горле. Он понимал: она не просит, она ставит перед фактом. И в этом была своя правда. Он сам оттолкнул её, сам создал эту пропасть между ними.
— Хорошо, — выдохнул он. — Пусть будет так. Но… можно я иногда буду приезжать на дачу? Не как хозяин, а как гость. Просто чтобы… вспомнить.
Анна посмотрела на него долго, внимательно. В её глазах мелькнуло что‑то неуловимое — то ли сожаление, то ли тень прежней нежности. Потом она кивнула:
— Можно. Но только если ты будешь помнить: это больше не наш дом. Это мой дом.
Он не стал спорить. Просто поднялся, взял свой плащ и направился к двери. На пороге обернулся:
— Спасибо.
Она не ответила. Только смотрела, как он уходит под дождь, как его фигура растворяется в серой пелене. А потом подошла к окну и долго стояла, глядя вслед. Где‑то внутри неё что‑то надломилось, но вместе с болью пришло странное ощущение — будто тяжёлый груз наконец упал с плеч.
Дождь всё шёл, смывая следы прошлого. Она прижала ладонь к холодному стеклу, словно пытаясь уловить последнее тепло его присутствия. В голове крутились воспоминания: их первая поездка на дачу, когда они заблудились по дороге и смеялись до слёз; вечер у костра, когда он впервые сказал, что любит её; утро, когда она поняла, что ждёт ребёнка, и они вместе планировали, как обустроят детскую.
Всё это теперь казалось далёким сном.
Анна отошла от окна, взяла чашку с остывшим чаем и сделала глоток. Горько. Как и всё, что осталось.
Она подошла к столу, взяла лист с описью и аккуратно разорвала его пополам. Потом ещё раз. И ещё. Мелкие кусочки бумаги полетели на пол, словно снежинки.
— Начнём сначала, — прошептала она.
За окном дождь продолжал стучать по крыше, будто отбивая ритм новой жизни. А где‑то вдали, сквозь тучи, пробился слабый луч солнца.