В уютном полумраке кафе пахло свежесваренным кофе и корицей. За столиком у окна сидели две женщины — Виктория и Манана. Между ними дымились чашки, на тарелке лежали нетронутые круассаны.
Манана осторожно отхлебнула кофе, посмотрела на Викторию.
— Я узнала кое‑что про Реваза, — тихо сказала она. — Тебе стоит знать.
Виктория подняла глаза. В них — усталость, но и жадное любопытство.
— Рассказывай.
— Он отсидел восемь лет за разбой. На зоне научился татуировкам — там это целое искусство. Но главное… он убил человека. Ладо звали. Тот соблазнил его сестру.
Виктория вздрогнула.
— Убил… сам?
— Да. Но доказательств не нашли — Зураб их спрятал. Именно поэтому Реваз теперь на него работает. Долг платежом красен.
Манана помолчала, потом продолжила:
— У него тоже есть татуировка. Фраза на грузинском: *«Мой отец — батоно Зураб»*. Сделал добровольно — в отличие от нас.
Виктория нахмурилась.
— Добровольно?.. Зачем?
— Потому что выбрал Зураба вместо семьи. Его отец — уважаемый человек в Грузии, а Реваз стал проклятием рода. Отрёкся от крови ради покровителя.
Она провела пальцем по краю чашки.
— Зураба он уважает — не как человека, а как силу. Но союзником нам не будет. Он слишком глубоко увяз.
Виктория опустила взгляд на свои руки. Вспомнила холодные пальцы Реваза, держащие инструмент для тату, его равнодушный взгляд.
— Значит, он тоже… жертва?
— В каком‑то смысле. Но он сделал выбор. Мы — нет.
Манана наклонилась ближе, взяла Викторию за руку.
— Слушай меня внимательно. Мы не такие, как он. У нас есть семья, есть причина бороться. И мы найдём выход.
Её голос звучал твёрдо, почти сурово.
— Ты не одна. Я с тобой. Поняла?
Виктория медленно кивнула. В груди что‑то шевельнулось — не надежда, нет. Ещё не надежда. Но — искра.
— Поняла, — прошептала она.
Манана сжала её пальцы.
— Хорошо. Тогда давай есть эти круассаны — они остывают. И думай о том, что мы сделаем дальше. Шаг за шагом.
Она улыбнулась — едва заметно, но искренне.
— Мы сильнее, чем кажется.
Виктория наконец взяла круассан, откусила кусочек. Вкус был сладким, масляным — почти как в прежней жизни.
И на мгновение ей показалось: *возможно*.
Возможно, всё ещё можно изменить.
* * *
В кафе стало тише — посетители расходились, официанты неспешно убирали столики. За окном сгущались сумерки, а в их уголке по‑прежнему горела тёплая лампа, окутывая двоих мягким светом.
Виктория повернула голову к Манане, в глазах — вопрос, почти робкий:
— Манан, как ты узнала про Реваза?
Манана чуть улыбнулась — не весело, но с тихой гордостью.
— Женщина всегда будет на шаг впереди мужчины, Вика. У меня есть свои способы. Люди говорят. Особенно когда думают, что их не слушают.
Она сделала глоток остывшего чая, поставила чашку.
— Главное — теперь мы знаем, с кем имеем дело. И это даёт нам силу.
Она помолчала, потом вдруг спросила, глядя в стол:
— Ты не сердишься на меня за стрижку и макияж? За то, что тогда…
Виктория вскинула брови, потом рассмеялась — тихо, почти беззвучно.
— Сердиться? На тебя? — она покачала головой. — Нет, Манан. Я всё понимаю. И ты… не сама же...
Виктория подняла глаза, в них — проблеск улыбки.
— Это было даже… приятно. Словно будто мама в детстве меня стригла, а я плакала. Она держала меня за руку и говорила: «Потерпи, доченька, сейчас всё закончится».
Манана замерла. В её взгляде промелькнуло что‑то глубокое, почти болезненное. Она медленно протянула руку, коснулась ладони Виктории.
— Я не твоя мама, — прошептала она. — Но я тебя спасу. Спасу нас обеих.
Голос дрогнул, но она не отвела глаз. В этой фразе было больше, чем обещание. Это было клятвой — себе и ей.
Виктория не выдержала — слёзы покатились по щекам. Но на этот раз не от боли. От странного, тёплого чувства — *я не одна*.
Манана встала, обошла столик, опустилась рядом, обняла её крепко, как мать, как сестра, как та, кто знает цену каждому вдоху в этом мире.
— Мы выберемся, — шептала она, гладя Викторию по волосам. — Обещаю. Шаг за шагом. Вместе.
Виктория прижалась к ней, закрыла глаза. В этом объятии было всё: боль, страх, но и — впервые за долгое время — *надежда*.
Они сидели так долго, не замечая времени. Две женщины, две судьбы, сплетённые общим горем, но теперь — и общей решимостью.
Наконец Манана чуть отстранилась, достала платок, вытерла слёзы Виктории, потом свои.
— Ну вот, — улыбнулась она, на этот раз почти весело. — Плакать будем потом. Когда будем пить шампанское за нашу свободу.
Виктория всхлипнула, но тоже улыбнулась.
— Шампанское?
— Конечно. И торт. И смех до утра. Всё будет.
Она взяла её за руку.
— А сейчас — домой. Нас ждут.
И они встали, вышли из кафе, оставив за спиной полумрак и тени прошлого. Впереди — ночь, но уже не такая тёмная.
Потому что теперь они шли не поодиночке.