Первые вещи мы заносили под вечер. В подъезде пахло сырым бетоном и чужими ужинами, в лифте кто‑то оставил следы от грязной тележки. Я сжимала в руках ключи, ладонь вспотела, и все равно не могла поверить: это наш дом. Не мамино с папиным, не съемная комната, а именно наш.
Игорь, запыхавшийся, поставил коробку посреди пустой комнаты и улыбнулся:
— Ну что, хозяйка, поздравляю.
Слово «хозяйка» прозвучало как обещание. Белые стены, голый паркет, хлопья света от фонаря за окном. В голове у меня уже был план: плед на диван, цветы на подоконник, фотографии на стену. Тихое утро, когда он уходит на работу, я варю кофе, никто не хлопает дверями и не вмешивается. Наша семья, наше гнездо.
Свекровь тогда казалась частью этой мечты. В день росписи она так искренне плакала, так крепко меня обнимала, что я ловила себя на мысли: повезло, не свекровь, а золото. Когда через пару недель она позвонила Игорю и дрожащим голосом сказала, что не может одна в своей старой квартире после развода, у нее приступы, ей страшно… Я не сразу, но согласилась.
— Временно, — уверял Игорь, — маме нужно прийти в себя. Месяц, ну два. Ты же у меня добрая.
Я и правда старалась быть доброй. В первый день её приезда в коридоре запахло её духами — тёплыми, тяжёлыми, какими обычно пользуются взрослые женщины. Она вошла, оглядела наше гнездышко, улыбнулась:
— Как у вас тут уютно, детки. Ну, ничего, я вам сейчас помогу совсем наладиться.
И помогала. На плите вдруг стали появляться борщи и запеканки, о которых я знала только по разговорам. Простыни были выглажены до хруста, вещи сами собой оказывались разложенными по полкам. Она мягко отодвигала меня от плиты:
— Иди, доченька, отдохни после работы. Я быстрее.
Я убеждала себя, что это даже хорошо. Мы экономим силы, Игорь доволен, что мама рядом, не грустит. Вечерами мы втроем смотрели сериалы, пили чай, она рассказывала истории про маленького Игоря, как он в детстве боялся темноты и прятался у неё под одеялом. Я смеялась и представляла, как когда‑нибудь буду так же рассказывать про наших детей.
Первые тревожные звоночки я почти пропустила. Вроде мелочи. Она повесила в ванной свой халат прямо поверх моего. Переставила чашки так, «как удобнее», и мои любимые кружки с котами оказались на верхней полке, куда я с трудом доставала. На кухонном столе рядом с нашей маленькой вазой с полевыми цветами вдруг появилась её большая скатерть в розочках, и стол стал как в её старой квартире.
Через пару недель «временного» проживания в прихожей вырос второй слой обуви, её сапоги вытеснили мои к стене. В шкафу с одеждой между моими платьями поселились её блузки. Однажды я открыла кухонный шкафчик за своей кастрюлей, а там аккуратно стояли три её, массивные, тяжелые, пахнущие чем‑то чужим.
— Мам, ты вещи привезла? — удивился Игорь. — Так много?
— А что мне там, в той пустоте сидеть? — вздохнула она. — Вы же сами сказали: будь с нами, пока мне тяжело.
Слово «пока» вдруг повисло в воздухе, как что‑то бесформенное. Ни недели, ни месяца, просто «пока».
Постепенно кухня перестала быть моей территорией. Если я бралась готовить, она появлялась следом, словно из воздуха, поправляла огонь, переставляла банки, вынимала у меня из рук нож.
— Ты слишком крупно режешь, — замечала она вроде бы ласково, но губы сжимались в тонкую полоску. — Мой мальчик такое не любит.
«Мой мальчик» — эти слова резали слух. Мой муж, её мальчик. За ужином она неторопливо рассказывала, как я в обед «совсем забегалась» и не посолила суп, хотя я точно помнила, что солила.
— Ничего, Игорёк, ты не переживай, я прослежу, чтоб ты голодным не ходил, — вздыхала она и бросала на меня взгляд, в котором жалость пересекалась с укором.
Игорь в такие моменты неловко отводил глаза и говорил:
— Лена, ну ты не обижайся, мама просто переживает.
Я пыталась говорить с ней спокойно.
— Нина Петровна, давайте мы вам поможем найти комнату где‑нибудь рядом, чтобы вы были поближе, но всё‑таки у нас молодая семья, нам бы…
Она поджимала губы:
— Молодая семья… А я кто тебе, чужая? Я, значит, все ради вас бросила, а вы меня в угол? Я сына растила одна, ночами не спала, а теперь он должен отдать меня чужой женщине?
Слово «чужой» звякало, как ложка о тарелку. После таких разговоров Игорь возвращался с мрачным лицом:
— Лена, ну зачем ты её расстраиваешь? Ей и так тяжело, потерпи немного. Маме сейчас правда нелегко.
Потом начались разговоры шёпотом на кухне. Она ловила меня наедине, облокачивалась на стол и доверительно говорила:
— Ты, доченька, не спорь с ним при людях. Мужчина должен чувствовать себя главным. Хочешь чего‑то — попроси ласково, через похвалу. А деньги… ну что тебе деньги, ты же у него под крылом.
А позже я слышала, как они с Игорем долго сидят на кухне, она вздыхает:
— Женщины нынче пошли холодные, всё им мало. Ты, главное, голову не теряй. Оформи на меня немного, на всякий случай, чтобы дом в семье остался, если что.
Однажды я застала их над нашими бумагами. Листы разложены по столу, Игорь хмурится, она сидит рядом, рука на его плече.
— Мы просто обсуждаем семейные дела, — отрезал он, когда я вошла. — Не начинай, ладно?
Я чувствовала, как между нами растёт что‑то невидимое. Мы почти не оставались вдвоём: стоит мне только начать разговор о нас, как из комнаты выплывала она.
— Вы чего это шепчетесь без меня? — с обиженной улыбкой.
Самый сильный удар я получила, когда увидела её в нашей спальне. Я зашла взять свою записную книжку и застыла: она стояла у моего стола с телефоном в руках, листала сообщения.
— Я квитанции искала, — спокойно сказала она, даже не смутившись. — Ты разбрасываешься, а я, между прочим, тут порядок поддерживаю.
Мне стало жарко, в ушах зашумело.
— Это мои личные вещи, — выдавила я. — У вас нет права…
— Вот ещё, нашли тайны, — фыркнула она. — В моей семье от меня ничего не скрывали.
Вечеры превращались в бесконечные недомолвки и вспышки. Я не узнавала себя: то сдерживаюсь до боли в челюсти, то внезапно срываюсь на крик, а потом всю ночь смотрю в темноту и слушаю, как за стеной она шепчется с Игорем.
Решающим стало одно будничное утро. Я возвращалась из магазина, в руках хрустел пакет, дверь в подъезд была приоткрыта. На лестничной площадке я услышала голос свекрови — звонкий, уверенный:
— Да, Зина, теперь я с сыном жить буду. Навсегда. А куда эта… денется? Или подстроится, или уйдёт. Квартира‑то на нём, всё равно без него она — никто.
Соседка что‑то пробормотала, а у меня внутри будто что‑то хрустнуло. Я тихо зашла в квартиру, поставила продукты, машинально разложила по полкам. Вечером, когда мы с Игорем ужинали, он как бы между делом сказал:
— Слушай, мама тут подумала… Ей спокойнее будет, если мы её пропишем у себя. Это же формальность, она же семья. Только давай без сцен, ладно?
Мой дом в этот момент окончательно превратился в чужое пространство. Чужие кастрюли на плите, чужие запахи, чужие правила. Я стояла на кухне одна, слушала, как в комнате щёлкает её вязальная спица, и вдруг очень ясно поняла: если сейчас промолчу, так и буду жить при свекрови, а не при муже. Потеряю себя, а потом и брак рассыплется по кусочкам.
Внутри стало ледяно и одновременно спокойно. Я опёрлась ладонями о стол, на липкую клеёнку с её розочками, и шепнула себе почти беззвучно:
«Хватит. Больше я молчать не буду».
В тот вечер я не закатила сцену. Я молча помыла посуду, переставила её кастрюли так, как мне удобно, и легла спать спиной к Игорю. В голове шаг за шагом выстраивался разговор, от которого уже не будет пути назад.
Следующие несколько дней я жила, как под водой. Двигалась, говорила, мыла чашки, но настоящая я сидела за столом у окна с простой школьной тетрадью.
Я записывала. Сначала коряво, обрывками:
«Влезла в телефон.
Говорила соседке, что я никто.
Просит оформить на себя.
Не стучит, входит в комнату, когда мы с Игорем разговариваем…»
Потом стала расписывать подробнее: когда это было, что я сказала, что ответили они. Вспоминала, как соглашалась «ради мира»: переписать часть сбережений «на всякий случай», закрыть глаза на то, что она знает пароль от нашей общей карты, её фразу: «Я же не для себя, я для вас берегу». Вспоминала, как обещали: «Мама только пока встанет на ноги, поживёт с нами немного, не вмешиваясь».
Этот список лжи и мелких предательств рос быстрее, чем я успевала дописывать строчки. Иногда я ловила себя на том, что смотрю не на тетрадь, а в стену, и шепчу: «Как же я всё это терпела?»
Я пыталась говорить с Игорем. Выжидала, когда она уйдёт в комнату, тихо закрывала за нами кухонную дверь.
— Игорь, нам нужно…
В этот момент оттуда раздавался её голос:
— Игорёк, а ты не забыл, что мне надо помочь переставить шкаф?
Или она резко выходила в коридор, нарочно громко хлопая своей дверью, потом холодильником, потом кранами. Атмосфера делалась вязкой, как старое варенье. Игорь мялся, говорил: «Потом, ладно? Ты же видишь, ей тяжело».
Так мы и жили: я с зажатыми в кулаке словами, он — между двумя комнатами, а она — в центре нашей маленькой вселенной.
Кульминацией стал день, когда я, вернувшись с работы, застыла в прихожей. Наши тапочки были аккуратно придвинуты к стене, в коридоре толпились люди. Запах чужих духов, громкий смех. В комнате — её двоюродная сестра с мужем, какой‑то племянник. На столе — салаты в её мисках, пирог на моём противне.
— Проходи, — свекровь всплеснула руками. — Вот, знакомьтесь: это наша девочка. Она ещё только учится по‑настоящему вести дом, но ничего, с годами придёт.
Она хлопнула меня по плечу, как школьницу. А потом, обводя взглядом комнату, сказала гостям:
— Ну как вам? Хорошо мы с Игорьком устроились? Наконец‑то у меня достойный дом.
Я сидела, как чужая, на краю собственного дивана, и не могла проглотить кусок. Они обсуждали, куда повесить «нормальные шторы», как «по‑человечески» расставить мебель. Меня втягивали в разговор только затем, чтобы послушать, как она меня исправляет.
Когда за гостями закрылась дверь, я уже не дрожала. Внутри было глухо и ровно, как на дне колодца.
— Завтра вечером, — сказала я Игорю, глядя ему прямо в глаза, — мы садимся втроём за стол и всё обсуждаем. Не убегаем, не откладываем. Я больше так жить не буду.
Он открыл рот, чтобы что‑то возразить, но из комнаты вышла она. Услышала. Остановилась в дверях, посмотрела на меня долгим тяжёлым взглядом и ничего не сказала. Только губы сжались в тонкую нитку. Воздух в квартире стал холоднее.
Весь следующий день я прожила, как перед экзаменом. На работе машинально перекладывала бумаги, а в голове повторяла: «Это мой дом. Я имею право на личную жизнь. Я не обязана быть служанкой. Я предлагаю выход…» Вечером протёрла кухонный стол до скрипа, поставила чайник, убрала со стола всё лишнее. Хотелось, чтобы хотя бы здесь было ясно и пусто.
Мы сели. Я, Игорь напротив, свекровь сбоку, как судья. Дверь кухни я сама закрыла.
Я не дала себе начать с оправданий.
— Я буду говорить прямо, — услышала свой голос, удивительно ровный. — В наш брак вы вмешиваетесь с первого дня, как переехали. Вы читали мои сообщения, вы советуете Игорю оформлять имущество на себя и на вас, вы обсуждаете меня с соседями, вы заходите к нам в комнату без стука, вы контролируете наши расходы до копейки. Я чувствую себя лишней в собственном доме.
Свекровь дёрнулась.
— Да как ты смеешь…
— Я не закончила, — перебила я её, впервые в жизни. — Я устала жить втроём. Я замуж выходила за мужа, а не за его маму. Я предлагаю решение: мы с Игорем поможем вам снять отдельное жильё, будем поддерживать, приезжать, покупать всё нужное. Но совместный быт заканчивается. В этой квартире будем жить только мы с мужем.
Она вскочила. Лицо побелело, глаза наполнились слезами.
— Вот оно что… Я его одна поднимала, ночей не спала, горбатилась, чтобы он ни в чём не нуждался, а ты… Ты меня на улицу выкидываешь! Украла сына и ещё условия ставишь! Женщины пошли бессовестные!..
Она металась по кухне, то хватаясь за сердце, то хватая Игоря за руку.
— Скажи ей! Скажи, что она не имеет права! Я же тебе не чужая, я мать!
Игорь бледнел на глазах.
— Мам, ну подожди… Никто тебя не выкидывает, — лепетал он, потом переводил взгляд на меня: — Может, ты действительно перегибаешь? Ну поживём пока так, а потом…
Я посмотрела на него и вдруг очень ясно увидела: если сейчас я отступлю, так и останусь третьей лишней до старости.
— Игорь, — сказала я тихо, но каждое слово звенело, — я ставлю ультиматум не твоей маме, а тебе. Либо ты признаёшь, что у нас своя семья, и помогаешь выстроить границы, либо я не останусь в роли прислуги в своём доме. Я не готова жить, как сейчас.
Наступила тишина, в которой было слышно, как в чайнике остывает вода. Он отвёл взгляд. Свекровь рыдала, прижимаясь к его плечу. Никаких чудесных прозрений не случилось.
Утром она собирала вещи нарочито громко. Каждый свитер сопровождался тяжёлым вздохом.
— Вот так дети расплачиваются с матерью, — бормотала она. — Помни, сынок, кто с тобой был, когда у тебя никого не было…
Я молча мыла кружку за кружкой. Внутри — пустыня. Ни слёз, ни злости. Только усталость и странное спокойствие.
Когда чемоданы стояли у двери, Игорь резко сказал:
— Я поеду с мамой. На время. Чтобы она не чувствовала себя брошенной.
Свекровь тут же выпрямилась, как победитель на пьедестале.
— Правильно, сынок. Вот увидит она, кто тебе настоящая семья, — бросила мне через плечо.
Дверь хлопнула так громко, что звякнуло стекло в шкафу. Тишина после их ухода была оглушительной. В коридоре — след от их чемодана на ковре, в комнате — наполовину разобранный комод, открытый ящик с её старой брошкой.
Я ходила по квартире кругами. Руки сами тянулись к телефону: набрать его номер, попросить вернуться, сказать, что я передумала. Я уже видела, как он открывает дверь, а за ним тень матери. И понимала: если я позвоню, перечеркну всё, ради чего решилась на тот разговор.
Я выключила звук и положила телефон в ящик стола.
Прошли недели. Он писал редко, неровно:
«Я запутался».
«Не хочу тебя терять, но маму не могу оставить одну».
«Ты не понимаешь, как ей тяжело».
Каждый раз, когда я отвечала: «Давай обсудим, как жить отдельно от твоей мамы», переписка обрывалась. Он снова ссылался на её здоровье, обиды, одиночество.
В какой‑то момент я поняла: я живу, уставившись в тусклый огонёк на экране, жду, когда кто‑то другой повзрослеет. А моя собственная жизнь тем временем стоит в коридоре с чемоданом.
Я вызвала мастера, поменяла замки. Переставила мебель: вытащила из комнаты её огромный сервант, сняла вязанные салфетки, убрала цветастую клеёнку с розами. Впервые за долгое время в квартире стало по‑настоящему просторно. Я отнесла к юристу документы на жильё, узнала, какие у меня права в браке. Записалась к психологу, чтобы понять, почему так легко отдаю себя в чужие руки.
Со временем я перестала мысленно спорить с ней по ночам, перестала сочинять ответы на его упрёки. В один из вечеров он снова написал:
«Я не знаю, что делать. Не хочу тебя терять, но маму не брошу. Я между двух огней».
Я долго смотрела на эту фразу. В груди было уже не больно, а просто тихо.
Я напечатала:
«Ты взрослый человек и сам выбираешь, где твой дом. Я свой уже выбрала».
Нажала «отправить», закрыла приложение для переписки и вышла на балкон. Вечерний воздух был прохладным, двор внизу шумел, кто‑то смеялся, где‑то хлопнула дверь. В моей квартире за спиной было пусто — и в этой пустоте впервые за долгое время было место для чего‑то моего.
Я стояла, держась за перила, и не думала о том, вернётся ли он, одумается ли она. Я думала о том, как буду жить дальше, когда за дверью спальни больше никогда не окажется вечного третьего.