Телефон завибрировал в тот самый момент, когда я донесла чашку до губ. Чай — правильной температуры, с лимоном, в моей любимой щербатой кружке. Книга раскрыта на самом интересном. Суббота. Тишина такая, что слышно, как за окном возится в траве соседская кошка.
Сашка. Сын.
Я не сразу ответила. Смотрела на экран, на это имя, и внутри уже знала — сейчас что-то попросят. Не спросят, как спина. Не поинтересуются, пью ли я таблетки от давления. Попросят.
— Мам, привет! Мы тут уже у ворот, где ключ от дачи?
Вот так. Без «как дела». Без «не помешаем?». Просто — где ключ.
— Подожди, — я осеклась. — Вы где?
— У ворот, говорю. С Леной и Артёмкой. Приехали на выходные.
На выходные. Мои выходные. Мою субботу, которую я ждала всю неделю — пять дней варила щи для соседки Зинаиды после её операции, три раза ездила в город за лекарствами для мужа подруги, стирала, гладила, и всё это время мечтала об одном: сесть в кресло, выпить чай, ни с кем не разговаривать.
— Саша, а позвонить заранее?
— Мам, ну мы спонтанно решили. Артёмка всю дорогу спрашивал про бабушку. Давай, скажи, где ключ, а то жарко стоять.
Жарко им. Стоять.
— Под старым цветочным горшком. У левого крыльца. Там фикус.
— Какой ещё горшок? Тут их штук двадцать! — голос Лены врезался в разговор. Громкий, раздражённый. — Надежда Ивановна, ну могли бы в почтовый ящик положить, как нормальные люди.
Нормальные люди. Это я, значит, ненормальная. Пятьдесят три года — ненормальная. Вырастила сына, выкормила, ночами не спала, когда у него ангина была в третьем классе, возила на тренировки через весь город, потому что он хотел заниматься хоккеем именно в той секции, где тренер чемпион — и вот теперь я ненормальная, потому что ключ не там лежит.
— Поищите, — сказала я и нажала отбой.
Руки тряслись. Не от старости — мне всего пятьдесят три, какая старость. От злости.
Чай остыл. Книга захлопнулась сама — закладка выпала, теперь не найду страницу. Суббота накрылась.
Я стояла посреди комнаты и смотрела на свои тапочки. Старые, протёртые, с вылезающим мехом. Купила их семь лет назад, всё собиралась заменить. Не заменила — некогда было, вечно какие-то дела для кого-то.
Скрипнула калитка. Захрустел гравий под ногами. Звонкий голос Артёма:
— Бабушка! Бабушка дома!
Вот и всё. Прибыли.
Они ввалились шумно, как всегда. Лена с огромным пакетом из «Пятёрочки» — наверняка накупила своих хлопьев и йогуртов, которые только Артём ест. Саша с рюкзаком и виноватой улыбкой. Артём — шестилетний ураган — сразу понёсся к ящику с игрушками под клёном.
— Мам, ты чего в коридоре стоишь? — Саша попытался обнять меня, но я отстранилась.
— Думаю.
— О чём?
— О том, что я для вас — справочная служба. Позвонили — спросили — повесили трубку. Даже «спасибо» не сказали за ключ.
Лена подняла глаза от пакетов:
— Надежда Ивановна, ну не начинайте...
— А я не начинаю, Лена. Я продолжаю. Вы хоть раз за последний год позвонили спросить, как я себя чувствую? Не «где ключ», не «приготовь пирог на день рождения», не «посиди с Артёмом, у нас корпоратив». Просто — как дела, мама?
Саша открыл рот и закрыл. Лена уставилась в пол.
— Я в прошлый вторник была в поликлинике, — продолжила я. — Сдавала анализы. Сидела в очереди три часа. Вышла — ноги гудят, голова раскалывается. Думаю: позвоню Сашке, расскажу. Потом думаю: а зачем? Он же не спросит. Не спросил ни разу за месяц.
— Мам, у меня работа...
— У всех работа, Саша. У меня тоже была работа. Тридцать лет бухгалтером, между прочим. И ничего — находила время позвонить своей матери каждый вечер.
Тишина. Только Артём за окном что-то напевает себе под нос, стучит кубиками.
Лена вдруг села на табуретку — прямо так, посреди прихожей, не снимая кроссовок.
— Мы... — она запнулась. — Мы правда не подумали.
— Вы никогда не думаете. Это нормально — не думать о матери. Она же всегда на месте. Всегда готова. Всегда ждёт. Как автомат с газировкой: кинул монетку — получил результат.
— Мам, ну хватит, — голос Саши стал жёстче. — Мы приехали, потому что соскучились. Артём правда тебя спрашивал.
— Артём — да. Артёму шесть лет, он ещё не научился воспринимать людей как функцию. А вы — научились.
Саша покраснел. Вот этот румянец на щеках — я его помню с детства. Так он краснел, когда врал про разбитую вазу в гостиной.
— Это несправедливо, — сказал он. — Мы тебя любим.
— Любить и уважать — разные вещи. Любить можно издалека, ни о чём не спрашивая. А уважать — это помнить, что у другого человека тоже есть планы. Настроение. Жизнь.
Лена подняла голову:
— А какие у вас были планы на сегодня?
Простой вопрос. Первый за полтора года, если честно.
— Хотела почитать. Выпить чаю. Посидеть в тишине. Может, позвонить Валентине — она давно зовёт на преферанс.
— Преферанс? — Саша удивился так, будто я сказала «прыгнуть с парашютом». — Ты играешь в преферанс?
— Учусь. Третий месяц. Валентина учит. У неё муж ушел в январе, ей одиноко, мы друг друга развлекаем.
Это «муж ушел в январе» повисло в воздухе. Саша моргнул.
— Мам, я не знал...
— Откуда тебе знать, Саша. Ты не спрашиваешь.
Мы просидели на кухне два часа. Молча пили чай — я заварила новый, погуще. Лена порезала привезённый сыр, достала хлеб. Артём прибежал, схватил бутерброд и унёсся обратно к своим кубикам.
Разговор шёл рывками. То замолкали, то снова начинали — уже тише, без обвинений.
Саша рассказал, что на работе сокращения, он боится попасть под раздачу. Что спит по пять часов, потому что доделывает проекты ночами. Что они с Леной почти не разговаривают — приходят домой, падают, утром снова на работу.
Лена рассказала, что её мать живёт в Новосибирске, они созваниваются раз в неделю, и каждый разговор — сплошные претензии. «Почему не приезжаешь, почему внука не привозишь, почему...» Она замолчала, глядя на меня. Я поняла, о чём она думает.
— Я не хочу быть как твоя мать, — сказала я. — Не хочу превращаться в вечный упрёк. Но я и не хочу быть мебелью. Понимаешь?
Лена кивнула.
— Понимаю. Мы правда... мы как-то привыкли, что вы всегда тут. Что можно приехать — и будет тепло, уютно, вкусно. Не думали, что вам это... что вам может быть невовремя.
— Мне не невовремя. Мне обидно, когда — без спроса. Как будто я не человек, а часть дачного инвентаря.
Саша потёр лицо руками:
— Мам, прости. Серьёзно. Я не знаю, как так вышло. Вроде любим тебя, а получается — звоним только когда надо.
— Получается.
— Давай... — он замялся. — Давай я буду звонить по вторникам. Просто так. Спрашивать, как дела.
— По вторникам?
— Ну да. Поставлю напоминание в телефоне.
Я хотела сказать что-то язвительное — мол, напоминание, чтобы позвонить матери, докатились. Но прикусила язык. Это было бы нечестно. Человек пытается. Впервые за долгое время — пытается.
— Ладно, — сказала я. — По вторникам.
Вечером мы ели суп. Обычный, картофельный, я сварила его за полчаса из того, что нашлось. Артём расплескал половину, Лена вытирала стол, Саша мыл посуду — сам, без напоминания.
Что-то изменилось. Не радикально, не навсегда — я не настолько наивна. Но трещина, которая годами росла между нами, сегодня впервые стала видимой. А видимую трещину можно заделать. Или хотя бы не делать вид, что её нет.
Артём уснул на диване, обняв плюшевого зайца — того самого, которого я подарила ему на трёхлетие. Лена укрыла его пледом, осторожно, почти нежно. Саша вышел на крыльцо покурить — он бросал трижды, начинал снова, я уже не лезу с советами.
Я осталась на кухне. За окном темнело. Соседская кошка пробежала по забору, спрыгнула в малинник.
На подоконнике лежал мой телефон. Я набрала Валентину.
— Надь, ты чего? Случилось что?
— Нет. Просто... Дети приехали.
— О, господи. Без предупреждения?
— Как обычно.
— И как оно?
Я помолчала, подбирая слова.
— Поговорили. Впервые за долгое время — по-настоящему.
— Да ладно! И что?
— Не знаю пока. Посмотрим. Саша обещал звонить по вторникам.
Валентина хмыкнула:
— По вторникам. С напоминанием в телефоне небось?
— С напоминанием.
— Ну, хоть так. Это ведь лучше, чем ничего?
Я посмотрела в окно. Саша стоял под клёном, смотрел в небо, курил. Плечи сутулые, как у отца. Я вдруг вспомнила, каким он был в десять лет — тощий, вихрастый, прибегал со школы, сразу на кухню: «Мам, я жрать хочу!» Тогда мне казалось, что это будет всегда. Что он всегда будет рядом, всегда будет нуждаться.
А потом — институт, работа, Лена, Артём. И я осталась где-то на периферии его жизни. Как старый клён за окном: вроде есть, вроде важен, но замечаешь только когда надо обрезать ветки.
— Лучше, — ответила я Валентине. — Это лучше, чем ничего.
Они уехали в воскресенье после обеда. Артём долго не хотел садиться в машину, цеплялся за мою юбку:
— Бабушка, а можно я у тебя останусь?
— В следующий раз, котёнок. Когда мама с папой договорятся заранее.
Лена услышала, чуть покраснела, но промолчала. Саша обнял меня — крепко, по-настоящему, не как обычно, на бегу.
— Мам, я позвоню.
— Во вторник.
— Во вторник.
Машина выехала за ворота, свернула на просёлочную дорогу, скрылась за поворотом. Я стояла у калитки, смотрела вслед.
Потом вернулась в дом. На кухне осталась немытая чашка — Артёмкина, с динозавром. Я вымыла её, поставила на полку.
Чай к тому времени снова остыл. Я вылила его, заварила свежий.
Книга нашлась под диваном — закладка, конечно, выпала, но я примерно помнила место.
Село в кресло. Открыла.
За окном садилось солнце, и старый клён отбрасывал длинную тень через весь двор, почти до крыльца. Там, под горшком с фикусом, лежал ключ.
Завтра надо переложить, подумала я. В почтовый ящик. Раз уж они обещали звонить заранее.