Тир-на-Ногт. Преддверие Сердцевины.
Перед черным зевом пещеры Элиан остановился. Его обычно насмешливое лицо было серьезно.
«Внутри нет тропинок, ориентиров или времени. Есть лишь Сущность. Она будет испытывать вас на разрыв самым простым способом — предлагая каждому из вас исполнение его сокровенного, невысказанного желания. Того, что сидит глубже страхов, глубже разума. Желания, ради которого можно предать все. Если вы поддадитесь по отдельности — вы растворитесь, став рабами этой силы. Ваша единственная защита — помнить о связи. Держаться за нее, даже если она будет казаться иллюзией. Это все, что я могу сказать».
Он отступил, растворившись в тени скалы. Они остались одни перед вратами в неизвестность.
— Ну что, — хрипло произнес Риччардо, пытаясь шутить, но голос его сорвался. — Готовы стать частью пейзажа?
— Я всегда ею был, — тихо ответил Франческо, глядя на свои бледные руки. — Просто теперь у этого пейзажа будет выбор.
— А мой выбор — чтобы вы оба остались со мной, — сказала Виолетта, крепко взяв их за руки. — Запомните это. Это моё желание. И оно сильнее.
Они сделали шаг внутрь. И мир перестал существовать.
Пространство Сердцевины.
Не было ни темноты, ни света. Не было верха и низа. Они парили в абсолютной пустоте, но при этом чувствовали чудовищное давление со всех сторон, как на дне океана. Их физические тела словно исчезли, осталась лишь суть — три сияющих сгустка самосознания.
И тогда голос, вернее, предложение, проникло в каждый из них. Оно не звучало. Оно просто было, как аксиома мироздания.
Для Франческо: «Ты устал быть мостом, проводником, причиной страданий. Оставь эту хрупкую плоть, эти мучительные связи. Стань тем, чем должен был быть с рождения — чистым духом Камня. Забудь боль, забудь тепло, забудь любовь. Обрети вечный, незыблемый покой. Будь горой. Будь вечен».
И перед ним разверзлась бесконечная перспектива — он чувствовал это. Миллионы лет тишины, медленного роста, созерцания звезд, без мыслей, без страданий. Это было так просто. Так правильно. Это было его истинное предназначение.
Для Риччардо: «Ты носишь в себе ярость и боль изгнанника. Ты живешь в страхе поранить тех, кого любишь. Сбрось эти оковы. Стань чистым пламенем Воли. Сожги цепи сомнений, сожги узы привязанности. Никто больше не сможет причинить тебе боль. Никто не сможет встать у тебя на пути. Ты будешь абсолютно свободен. И абсолютно один. И это — твоя настоящая сила».
И он увидел это. Мир, лежащий у его ног, покорный малейшему капризу. Страх в глазах тех, кто когда-то смел его унижать. Никакой ответственности. Никакой обратной связи. Только чистая, ничем не ограниченная мощь. Его внутренний огонь, раздувшийся до размеров вселенной.
Для Виолетты: «Ты — слабое звено. Якорь, который тянут в разные стороны. Ты видишь их истинную суть и боишься, что никогда не сравнишься. Оставь эту ношу. Забудь про нити, которые только причиняют боль. Вернись к простой жизни. Стань просто человеком. Забудь горы, духов, магию. Будь в безопасности. Будь нормальной. Это всё, чего ты на самом деле хочешь».
И она ощутила это. Тепло обычного очага. Простые заботы. Лицо матери (настоящей или придуманной?), улыбающееся ей. Никаких кошмаров, никаких разрывающих душу связей, никакой смертельной ответственности. Просто жизнь. Такая, какой она должна была быть.
Искушение было абсолютным. Оно не угрожало. Оно давало. Давало именно то, чего каждый из них жаждал в самой глубине души, под всеми слоями страха, долга и привязанности.
Сгусток-Франческо начал медленно тянуться к холодному, вечному сиянию камня.
Сгусток-Риччардо затрепетал, его границы начали расползаться, превращаясь в необузданное пламя.
Сгусток-Виолетта стал меркнуть, его свет становился мягким, тусклым и обыденным.
Именно в этот миг, на грани растворения, вспыхнула нить. Не та, что показывала Виолетта. А другая. Созданная не видением, а действием. Простым, детским, отчаянным действием.
Из сгустка-Виолетты, который почти погас, вырвался не крик, а образ. Не слова, а чистая, сконцентрированная картина. Общая для них всех.
Скамья в монастырском саду. Старый келарь Гильберто плачет. Франческо поет ему свою странную, печальную песню на непонятном языке. А Риччардо, ещё новый, чужой, украдкой слушает из-за угла, и в его глазах — не презрение, а такая же тоска.
Трое в скиту, делящие последнюю краюху чёрствого хлеба. Молча.
В Лабиринте, когда Риччардо почти разорвал Франческо, и её собственное сердце разрывалось от боли за них обоих.
Их три руки, сплетённые воедино перед входом сюда.
Это был не аргумент. Это было напоминание. Напоминание о том, кто они есть вместе. Не гора, не пламя и не корень по отдельности. А нечто третье. Хрупкое, болезненное, несовершенное, но реальное. Более реальное, чем вечный покой, абсолютная сила или простая жизнь.
Сгусток-Франческо дрогнул. Холодное сияние камня вдруг показалось не вечностью, а смертью. Смертью чувств, памяти о старом келаре, о его песне.
Сгусток-Риччардо сжался. Необъятное пламя внезапно обрело форму — форму руки, сжимающей другую руку в темноте. Форму ответственности, которая оказалась дороже свободы.
Сгусток-Виолетта вспыхнул с новой силой. Её свет перестал быть обыденным. Он стал живым, тёплым, неровным — таким, каким бывает только у того, кто любит и боится потерять.
Они не отвергли искушение силой воли. Они просто выбрали другую реальность. Более сложную. Более болезненную. Но свою.
Три сгустка света рванулись навстречу друг другу.
И в точке их соединения что-то щёлкнуло.
Монастырь Сан-Микеле. Канун выступления.
Войско было готово. Пятьдесят монахов-воинов в кольчугах поверх ряс. Две сотни наёмников и добровольцев из окрестных деревень. Десяток рыцарей под началом капитана Бернардо. И два десятка дрожащих, закованных в цепи «приманок» — воров, убийц и еретиков. В центре двора стоял исполинский таран «Глас Господа», обитый серебром и испещрённый выдержками из Писания.
Падре Лоренцо вышел на помост. На нём была не ряса, а темный, простой доспех поверх монашеского подшлемника. В руке — длинное копье с серебряным наконечником, увенчанное крестом.
Его голос, усиленный странной акустикой двора, резал тишину, как тот самый клинок.
— Завтра на рассвете мы вступим в горы. Мы идем исполнять долг. Долг садовника, выпалывающего сорняки, чтобы не погиб сад. Там, в темноте, прячется искажение. Искажение самой природы вещей. Оно носит личину красоты, говорит голосом древней мудрости, манит обещанием силы. Не верьте. Это ловушка. Всё, что они могут дать — это забвение вашей души, растворение в их безумии. Мы принесем им иное. Мы принесем ясность. Ясность веры. Ясность стали. Ясность очищающего пламени!
Ропот одобрения прокатился по рядам. Но не было боевого клича. Была тихая, сосредоточенная решимость людей, идущих на смертельно опасную работу.
После речи Лоренцо удалился в часовню. Он стоял перед алтарем, но видел перед собой не распятие, а лицо Франческо — не испуганного мальчика, а того холодного, кристаллического духа, каким он мог бы стать.
«Ты выбрал их, — прошептал Лоренцо. — Ты выбрал тьму и извращенную связь с этим огненным мальчишкой и этой девочкой. Ты отверг порядок, чистоту, определенность, которые я мог тебе дать. Хорошо. Если ты хочешь быть монстром — умри как монстр. Вместе со своим новым семейством».
Он вынул из-под доспеха темный кинжал. На лезвии, если приглядеться, были выгравированы микроскопические, извивающиеся узоры, повторяющие структуру горных пород в тех местах, где реальность была тонка. Он приложил лезвие к ладони, где уже была старая заживающая рана.
— Per sanguinem ad veritatem. Per dolorem ad potentiam. Через кровь — к истине. Через боль — к силе, — произнес он старую, забытую формулу из гримуара. — Я отрекаюсь от поисков. Я отрекаюсь от понимания. Я принимаю одну лишь миссию. Стать бичом. Стать огнем. Стать концом.
Он провел лезвием. Кровь, на этот раз алая и горячая, закапала на каменный пол часовни. Но боли он не чувствовал. Только пустоту и леденящую целеустремленность. В этот момент последние следы ученого, мистика, мучителя — угасли в нем. Остался только Воин Света, готовый сжечь мир, чтобы «спасти» его.
Тир-на-Ногт. Выход из Сердцевины.
Они очнулись, лежа на холодном камне у выхода из пещеры. Были целы. Были собой. Но всё было иначе.
Они видели мир на трех уровнях одновременно. Франческо по-прежнему чувствовал камень, но теперь он также видел его как узор напряжений, слабых точек, потенциальных форм. Риччардо ощущал пульсацию воли в каждом живом существе вокруг, но теперь мог не грубо давить, а настраиваться на её ритм, усиливая или гася. А Виолетта... она видела не просто нити. Она видела гобелен. Бесконечно сложное полотно причин и следствий, прошлого и возможных будущих. И их трое в нём были не особым узором, меняющим структуру всей ткани вокруг себя.
Они встали. Без слов. Между ними не надо было ничего говорить. Они ощущали мысли и состояния друг друга как собственные. Это было не слияние, а идеальная синхронизация.
Перед ними стояли Королева, Элиан и весь совет духов. Лица у них были потрясенными.
«Вы... не просто вышли», — мысленно произнесла Королева, и в ее «голосе» звучало нечто вроде благоговейного ужаса. «Вы принесли Её с собой. Частицу самой Сердцевины. Вы теперь — живой камертон реальности в этом месте. Ваша связь... она теперь закон природы в миниатюре».
— Они идут, — сказал Франческо, и его голос звучал на удивление спокойно.
— Завтра на рассвете, — кивнул Риччардо. Он чувствовал на горизонте сгусток слепой, фанатичной воли, как жалящую точку на своей внутренней карте.
— Он ведет их, — прошептала Виолетта, и в ее голосе была жалость. Она видела нить, ведущую от монастыря сюда — нить, сотканную из обиды, разочарования и искаженной веры. Нить, которая рвалась прямо в самое сердце бури.
«Что вы будете делать?» — спросил Элиан. В его бархатном басе не было насмешки. Был вопрос равного к равным.
Трое обменялись взглядами. Решение созрело в них мгновенно и едино.
— Мы встретим их, — сказал Франческо. — Не вы. Мы.
— Они пришли за нами, — добавил Риччардо. — Значит, это наш долг.
— Мы не дадим им сжечь ваш дом, — закончила Виолетта. — Но мы и не позволим вам истребить их. Это... наш выбор.
Королева долго смотрела на них. Потом медленно, почти по-человечески, кивнула.
«Такова цена вашей новой природы. Вы стоите посередине. И вам предстоит выдержать давление с обеих сторон. Мы не вмешаемся. Это ваша битва. Но знайте... если вы падете, падем и мы. Ибо в вас теперь — часть души этого места».
Троица повернулась и пошла прочь от пещеры, к границам Тир-на-Ногт. Они не были похожи на героев. Они были похожи на явление природы. Тихий, цельный, неотвратимый шторм.
С одной стороны границы спали солдаты, мечтая о славе и отпущении грехов, ведомые человеком, в котором не осталось ничего человеческого.
С другой стороны, в Сумеречном Лесу, трое бывших изгоев готовились принять бой не за свет и не за тьму, а за право на существование чего-то третьего. За свою странную, новорожденную семью.
Рассвет был не за горами.