В квартире Нины Петровны стояла та особенная, звенящая тишина, которая бывает перед бурей или после получения квитанции за ЖКХ с перерасчетом за отопление. Пахло не уютом, а лекарствами — смесью валерьянки и корвалола, пропитавшей старый паркет, и немного — вареной свеклой. Нина Петровна, женщина с монументальной фигурой и взглядом рентгенолога, сидела на кухне и с остервенением крошила соленый огурец в эмалированную миску.
Винегрет. Дешево и сердито. Свекла — двадцать рублей килограмм, морковь — свои запасы с осени, огурцы — банки, закатанные три года назад, когда у тети Вали на даче случился огуречный апокалипсис. Единственное, что нынче кусалось, — это зеленый горошек и подсолнечное масло. Нина Петровна плеснула масла, с сожалением глядя, как золотистая струйка уменьшает содержимое бутылки. «Слобода», сто тридцать рублей по акции. Грабеж.
Напротив матери сидел Виталик. Ему было тридцать четыре, но в полумраке кухни, под желтым светом абажура, он выглядел на пятнадцать — растерянный, сутулый, с виновато опущенными плечами.
— Виталя, ты хлеб-то бери, — сказала Нина Петровна, вытирая нож полотенцем. — Чего сидишь, как истукан?
— Мам, она через час будет, — голос у Виталика дрогнул. — Кристина. Сказала, на такси едет, машину в сервисе оставила.
Нина Петровна хмыкнула так громко, что дремавший на холодильнике кот Мурзик приоткрыл один глаз.
— На такси. Бизнес-класс, небось? Или «Комфорт плюс»? Барыня.
Кристина. Дочь покойного бывшего мужа от его «большой и светлой любви», ради которой он двадцать лет назад оставил семью. Любовь прошла быстро, а вот алименты и бесконечные разборки остались. Геннадий, отец Виталика, ушел из жизни полгода назад, оставив после себя не столько наследство, сколько головную боль: автосервис «Авто-Миг» в промзоне и дачный участок, который он гордо именовал «фамильной усадьбой».
— Мам, ну ты опять начинаешь, — Виталик нервно покрутил в руках смартфон с разбитым экраном. — Она же по-человечески хочет. Позвонила, сказала: «Брат, я устала воевать с бумажками. Давай решим всё миром. Я тебе — землю, ты мне — долю в бизнесе. Мне этот сервис дорог как память о папе».
— Память о папе, — передразнила Нина Петровна, накладывая винегрет в тарелку с отбитым краем. — У твоей сестрицы память избирательная. Помнишь, как она на поминках забыла кошелек? А как она «забыла», что отец обещал тебе гараж переписать, и быстренько его продала за неделю до смерти Гены?
— Ну ошиблась, с кем не бывает. Она сейчас другая. Говорит, повзрослела. Хочет семейные узы укрепить.
Нина Петровна посмотрела на сына с жалостью. Виталик был добрым. Безотказным, как советский автомат с газировкой, только вместо монетки ему нужно было сказать доброе слово. Он работал системным администратором в районной библиотеке за двадцать пять тысяч рублей, чинил компьютеры всем соседям за «спасибо» и искренне верил, что люди не могут врать, глядя в глаза.
— Узы она хочет укрепить... Удавку она хочет накинуть, Виталя. Ты хоть понимаешь, что такое этот сервис? Это ООО. Юридическое лицо. Ответственность.
— Она сказала — это формальность! — Виталик даже голос повысил, что случалось редко. — «Просто подпиши отказ от доли и договор мены. Чистая бюрократия».
— Ладно, — Нина Петровна тяжело вздохнула и поправила очки. — Ешь давай. Свекла кровь чистит. А мозги тебе я прочищу, когда эта мадам явится.
За окном стоял душный, пыльный июльский вечер. Воздух был густым и неподвижным, как кисель. Никакого дождя, даже намека на свежесть. С улицы доносился визг тормозов и пьяные крики молодежи у круглосуточного магазина. Обычный вечер в спальном районе, где мечты умирают быстрее, чем разряжается айфон на морозе...
Звонок в дверь прозвучал требовательно. Не деликатное «дзынь-дзынь», а настойчивая трель, от которой хочется спрятаться под одеяло.
Кристина вплыла в узкий коридор хрущевки, как океанский лайнер в сельскую заводь. На ней был брючный костюм цвета «бежевый нюд» (Нина Петровна видела такой в журнале, стоил он как три её пенсии), в руках — кожаная папка и коробка конфет «Коркунов».
— Приветики! — звонко провозгласила гостья, не разуваясь. — Ой, Нина Петровна, вы всё так же... консервативны в интерьере. Эти обои я помню, мне было пять лет, когда папа нас знакомил. Винтаж!
— Это не винтаж, это моющиеся, — сухо ответила хозяйка, глядя на острые носы туфель Кристины, топчущие ее чистый коврик. — Разувайся. Тапочки не предлагаю, у нас простых гостей не ждут, а для вип-персон сменки нет.
Кристина скривилась, но туфли скинула. Прошла на кухню, огляделась с плохо скрываемой брезгливостью. Села на край табуретки, словно боясь испачкать брюки.
— Виталик, дорогой! — она просияла улыбкой, от которой у Нины Петровны заныл зуб мудрости. — Как ты возмужал! Слушай, у меня к тебе дело на миллион. Ну, ты в курсе.
Она положила папку на стол, отодвинув миску с винегретом.
— Короче, я не буду ходить вокруг да около. Я ценю свое время и твое тоже. Папин бизнес — это сложный механизм. Там нужны вложения, нервы, связи. Ты у нас человек творческий, тонкой душевной организации... Зачем тебе эти разборки с налоговой, с поставщиками?
Виталик кивал, как китайский болванчик.
— Вот и я думаю, Кристин... Я же в машинах не очень.
— Именно! — подхватила сестра. — А я готова взять этот крест на себя. Ради папы. А тебе, чтобы всё было честно, я отдаю дачу. Полностью. Шесть соток, дом, сад. Это же актив! Земля дорожает. Продашь, купишь себе... ну, не знаю, машину нормальную. Или квартиру в ипотеку возьмешь, первый взнос уже будет.
Она раскрыла папку. Бумаги были белоснежными, плотными, с красивыми гербовыми печатями.
— Вот. Я всё подготовила. Мой юрист составил. Это договор мены долей. Ты мне — 50% в ООО «Авто-Миг», я тебе — 100% участка в СНТ «Зеленый бор». И еще, — она сделала паузу, как фокусник перед извлечением кролика, — я добавлю тебе двести тысяч рублей. Наличными. Прямо сейчас. На мелкие расходы.
На стол лег пухлый конверт.
Виталик замер. Двести тысяч. Это год его работы, если не есть и не платить коммуналку. Это новый компьютер. Это лечение зубов, которые он запустил еще пять лет назад.
— Кристина... — он растерянно посмотрел на мать. — Это же... щедро.
— Мы же семья! — Кристина подвинула ручку «Паркер» к брату. — Подписывай вот тут и тут. Это формальность, мы потом всё у нотариуса заверим, я просто хочу зафиксировать намерения, чтобы завтра уже начать ремонт в сервисе.
Виталик взял ручку. Его пальцы дрожали.
— Положи «перо», — голос Нины Петровны прозвучал тихо, но весомо, как звук падающей крышки гроба. — А бумажки дай сюда.
— Нина Петровна, опять вы лезете? — Кристина закатила глаза. — Это деловое соглашение двух взрослых людей.
— Взрослый тут только я, потому что знаю, почем фунт лиха, — Нина Петровна нацепила очки, перемотанные синей изолентой на дужке. — А вы двое — один лопух ушастый, а вторая — хитрая лиса. Дай, говорю, документы.
Нина Петровна читала долго. В кухне было слышно, как гудит старый холодильник «Саратов» и как Кристина нервно постукивает наманикюренным пальцем по столу.
— Пункт 1. Предмет договора... Так... — бормотала Нина Петровна. — Пункт 3. Оценочная стоимость... Интересно.
Она подняла глаза на падчерицу.
— Кристина, а ты когда последний раз была на даче?
— Ну... год назад. А что?
— А то, что здесь указан кадастровый номер... — Нина Петровна ткнула пальцем в бумагу. — ...который заканчивается на 89. А у отцовской дачи, той, что с домом, номер заканчивается на 45. Я эти цифры наизусть помню, я за нее налог платила десять лет.
— Ой, ну перепутали в кадастровой палате! — отмахнулась Кристина, но глаза ее забегали.
— Перепутали? — Нина Петровна усмехнулась. — Нет, милочка. Участок с номером 89 — это тот кусок болота за лесом, который Гена купил по пьяни у соседа за ящик водки. Там нет ни света, ни воды, ни дороги. Там только камыши и утки гнездятся. Ты хочешь поменять половину действующего бизнеса на болото?
— Земля есть земля! Осушить можно! — огрызнулась Кристина.
— Допустим. Идем дальше. Самое вкусное. Пункт 5.4. «Сторона-2 (Виталий) принимает на себя обязательства по погашению задолженности ООО «Авто-Миг», возникшей до момента перехода права собственности, пропорционально отчуждаемой доле... а в случае недостаточности активов Общества — несет субсидиарную ответственность всем своим имуществом».
Нина Петровна сняла очки и посмотрела на Виталика.
— Перевести тебе с юридического на русский, сын?
Виталик сидел бледный.
— Переведи, мам.
— Это значит, что ты не просто отдаешь ей свою долю. Ты подписываешься под тем, что если у фирмы есть долги, то платить их будешь ты. Не Кристина, которая там сейчас «управляет», а ты. Квартирой своей. Почками.
— У «Авто-Мига» нет долгов! — взвизгнула Кристина. — Мы выходим в ноль!
— В ноль? — Нина Петровна достала из кармана халата свой кнопочный телефон. — А я вот вчера к соседке, Любе из налоговой, зашла. Попросила пробить твое ООО. Знаешь, что она мне распечатала?
Нина Петровна достала из ящика стола сложенный вчетверо листок. Развернула.
— Исполнительное производство от пятнадцатого мая... Три миллиона рублей. Долг перед банком. Иск от поставщика масел — еще полмиллиона. Неуплата налогов за два квартала. Итого, Кристиночка, твоя «память о папе» стоит минус четыре миллиона рублей.
В кухне стало так тихо, что было слышно, как муха бьется о стекло, пытаясь вырваться из этой духоты.
— Ты хотела, — продолжила Нина Петровна ледяным тоном, — чтобы Виталик отдал тебе свою долю, но при этом взял на себя ответственность по старым долгам? А ты бы осталась с чистенькой фирмой после реструктуризации или просто слила бы её, а долги повесили бы на «учредителя, взявшего обязательства»? А ему взамен — двести тысяч и болото?
Кристина вскочила. Стул с грохотом отлетел к стене. Лицо её пошло красными пятнами, губы скривились.
— Да вы... вы просто непрошибаемые совки! — заорала она. — Я хотела как лучше! Я хотела спасти активы!
— Чьи активы? Свои? — спокойно спросила Нина Петровна. — Забирай свои бумажки, бизнес-леди. И деньги свои забирай.
— Вы сгниете здесь! — Кристина схватила папку. — Виталик, ты идиот! Ты всю жизнь будешь мамину юбку держать! Я предлагала тебе шанс!
— Шанс сесть в долговую яму? — подал голос Виталик. Он встал. Роста он был высокого, и в маленькой кухне сразу стало тесно. — Уходи, Кристина.
— Что? — она опешила.
— Уходи. И больше не звони. С наследством будем разбираться через суд. И аудит проведем. Полный.
Кристина зашипела что-то нечленораздельное, схватила конверт с деньгами (рука не дрогнула) и вылетела в коридор. Хлопнула входная дверь, да так, что посыпалась штукатурка с косяка.
Минут десять они молчали. Виталик сел обратно, уставившись в тарелку с нетронутым винегретом.
— Четыре миллиона? — тихо спросил он.
— С хвостиком, — подтвердила Нина Петровна, убирая листок в стол. — Гена в последние годы совсем плох был, кредитов набрал, думал выкрутиться. А Кристина твоя, видимо, поручителем не была, вот и решила найти козла отпущения. Подсунуть тебе бумажку, где ты долги признаешь, а сама в кусты.
— Мам, я бы подписал... Я правда думал, она мне помочь хочет. Двести тысяч...
— Виталя, — Нина Петровна подошла к сыну и положила тяжелую руку ему на плечо. — Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, и то только для второй мыши. Первая обычно погибает. Запомни это. Двести тысяч — это цена твоей жизни. Если бы подписал, мы бы сейчас эту квартиру продавали, чтобы с приставами рассчитаться.
— И что теперь?
— Что теперь? — Нина Петровна села напротив и подвинула к себе миску. — Завтра идем к нотариусу. Пишем заявление на вступление в наследство. Но с оговоркой — сначала запрос активов и пассивов. Если долгов больше, чем имущества — откажемся к чертовой матери от всего. Пусть государство с этим автосервисом разбирается. Или Кристина. Нам чужого не надо, но и в грязь лицом падать не будем.
Она посмотрела на часы.
— Чайник ставь. У меня там пряники были, «Воронежские», свежие.
Виталик встал, набрал воды.
— Мам, ты у меня... умная.
— Я не умная, сынок. Я пуганая. В девяностые выживали, в нулевые выживали. Жизнь научила читать всё, что мелким шрифтом написано. А ты у меня... — она запнулась, подбирая слово вместо запрещенного. — Ты у меня доверчивый. Как валенок. Теплый, хороший, но для асфальта не годишься. Ничего, пока я жива, никто тебя не обует.
За окном окончательно стемнело. Духота не спала, наоборот, город словно накрыло горячим ватным одеялом. Снизу, со двора, кто-то громко матерился, пытаясь завести старую «Ладу». Жизнь продолжалась — без красивых жестов, без миллионов, с долгами и проблемами, но зато честная и понятная, как тарелка винегрета на столе. И главное — никаких подписей на мутных бумажках.