Подмосковье. Весна. Наш неугомонный родитель, обуянный священной жаждой земли, купил дачу. Точнее, клочок земли в поселке, который тут же оформил на двух своих дочерей — то есть, на меня и младшую сестру. И с энтузиазмом, достойным покорения целины, принялся строить первый дом.
Пока шла стройка нашего бюджетного загородного дворца (силами уставших людей из ближнего зарубежья и материалом, упрямо везущим свой сонный, сосновый запах из Белоруссии), мама совершила подвиг. Между кирпичами, грудами досок и барханами песка она сумела организовать грядки. Женщина, выросшая и прожившая на своих астраханских помидорах — тех самых, что после снятия с куста разламываешь пополам, а внутри не водянистая мякоть, а густая, сахарная, тёплая от солнца плоть, — не могла представить землю иначе.
Я помню ту астраханскую каторгу. Балкон, раскалённый до +55, солнце, выжигающее бельмо на сетчатке. И ты сидишь, приросший к табуретке, и крутишь ручную мясорубку. Из неё, с хриплым урчанием, выползает в таз густой, алый томатный сок для борща. А вокруг — вереница тазов, нескончаемая, как песчаная дорога в степи. И мухи. И осы. Они сходят с ума от этого сладкого духа, жужжат, садятся на руки, кусают, смешивая томатный сок с их ядом . Это не забыть. Видимо, мама решила, что и здесь, в подмосковной сырости, можно воплотить в жизнь это священное семейное истязание.
Даче четвёртый год, слава богу ,помидоры мы еще даже не пробовали , зато сажаем их с постоянным упорством . Даже огурцы годятся лишь на салат. Но есть кабачки. Эти зелёные монстры, плодовитые и безжалостные, как инопланетная чума. Они заставляют нас нервничать. Их едят все: друзья, знакомые, малознакомые,. Мы умудряемся тайком, пока мама не видит, выкидывать их в лес за участок, чувствуя себя предателями. Но сажаем. Поливаем. Удобряем. Всё это — под бдительным, орлиным надзором. И если что-то идёт не так (пожелтел лист, замешкались с прополкой), тут же следует укор: мол, лет-то вам уже под…, а руки растут из известного места, и детей таких же народили.
Отец, мудрый стратег, в грядки не лезет. Он просто посадил одиннадцать яблонь. Разных сортов. И теперь мы со смутным, леденящим ужасом ждём, когда они вырастут. Мы уже видим те самые «яблочные» годы: когда под деревьями, как на поле брани, будут лежать горы падалицы, и нам придётся, слёзно умоляя людей взять , домашние яблоки КамАЗами, лишь бы не пропали.
В один из таких дней, редких и драгоценных, мы лежим с одиннадцатилетней племянницей на строительных досках, застеленных пледом. Солнце майское, ещё робкое, но уже цепкое, греет лицо. Тишина звенит в ушах — не городская, густая, а прозрачная, прерываемая лишь далёким карканьем вороны. Командиры-родители приехать ещё не успели. Есть только небо, земля и эта ленивая, сладкая свобода.
— Лель, — тянет племянница, не открывая глаз. — Расскажи чего-нибудь. Ты же в метро работала. А крыс-мутантов, огромных, видела? Или там, в тоннелях, люди с горящими глазами?
Я смеюсь, и смех растворяется в тишине.
— Нет. Ни крыс-мутантов, ни людей с горящими глазами. Ничего такого. Я на самой старой ветке работала, подменным диспетчером, на всех станциях в тоннелях была. Нет никакой мистики.
Она разочарованно хмыкает. Я вспоминаю.
— Хотя… когда мы учились, у нас преподавательница была, женщина лет семидесяти. Мы её тоже как-то спросили: не встречала ли чего. Она сначала посмеялась, а потом, задумавшись, рассказала. Что на одной старой станции, на служебном переходе, иногда появляется мужчина. В сюртуке и цилиндре, с тростью. Стоит, смотрит на потолок или на рельсы, будто что-то проверяет. Постоит минуту — и растает, как дым. Но, — добавляю я, — там людям не до призраков. Ночью работа кипит: всё моется, скребётся, подкрашивается, чинится. Метро готовится к новому дню, чтобы принять миллионы людей. Страшно бывает от усталости, а не от привидений.
Мы молчим. Потом я говорю, глядя в высокое, бледное небо:
— Люди, когда заняты делом, им не до страха. Вот твоего брата я рожала. Говорят, тот роддом на немецком кладбище построен. Ну, как кладбище — яму вырыли, туда всех погибших солдат скинули и закопали. А потом город разросся, и новый корпус роддома там поставили. Слышала, первый год смертность младенцев была высокой. А потом… потом в тёплом переходе между корпусами призрак медсестры появился. Молодая, в платье старого образца. Её медперсонал иногда видел: идёт будто с подносом, что-то шепчет. И детская смертность пошла на убыль, а потом и вовсе сошла на нет. И знаешь, что странно? Её никто не боялся. У людей там просто не было времени на страх. Они помогали новым людям этот свет увидеть. А она, видимо, помогала им в этом.
Племянница поворачивается ко мне, подпирая щёку кулаком.
— А раньше так было? Призраки, которые помогают?
— Раньше, — киваю я, — ещё как. Прабабушка моя рассказывала историю, которую сама из старых газет вычитала. Ещё до революции, на станции Прохладная на Кавказе. Железнодорожный служащий, Фёдор К., заявил, что видит на путях «хозяина полотна» — высокого старика в форме обходчика времён Александра Второго. Старик молча показывал пальцем на слабину в рельсах. И каждый раз проверка находила неисправность именно там. Начальство служащего, человека трезвого и усердного, сочли чудаком, но перевели на дневную службу — для его же спокойствия. Инцидент был исчерпан. А старик, наверное, так и остался там. Следить.
Я замолкаю, и мы обе смотрим в небо, где проплывают редкие, ленивые облака.
— Я вот думаю, — тихо говорю я, и слова звучат как вслух продуманная мысль. — Может, этот господин в цилиндре появлялся в метро потому, что под новую ветку раскопали старое забытое кладбище. И он пришёл осматривать странное место, ревизию проводить. Медсестра в роддоме… она, наверное, из той войны. Пришла не пугать, а оберегать младенцев, потому что сама погибла жизнь спасая другому. А «хозяин полотна»… Он, наверное, эту дорогу и прокладывал. Душу в неё вложил. И не может уйти, пока она в опасности. Это ведь не призраки. Это — долг. Долг, который сильнее смерти.
Я поворачиваю голову к племяннице. Она слушает, заворожённо.
— А сейчас, — говорю я. — Сейчас, в вашу эру технологий, цифрового пространства, виртуальных кладбищ данных… Может, скоро появится кто-то новый. Типа «хозяина алгоритмов». Который будет появляться в серверных, в бесконечных строчках кода, и молча, одним лишь взглядом, показывать на слабину. На ошибку, которая может жизнь сломать всему человечеству. На утечку, которая может душу обнажить многим людям. Или будет оберегать людей от их же собственных, слишком могущественных творений.
Наступает долгая тишина.
— А кем он будет? — так же тихо спрашивает племянница.
— Не знаю, — честно отвечаю я, закрывая глаза от солнца. — Но у всех призраков когда-то были плоть и кровь. И имя. И, наверное, большая ответственность, которую они и после смерти не смогли с плеч сбросить. Может, это будет первый программист, создавший эту сеть. Или хакер, который слишком много увидел. Или просто человек, который очень любил людей и боялся за них. Кто знает…
Солнце уже начало клониться к лесу, отливая стволы сосен медью. Скоро приедут родители — с новыми мешками земли, связками саженцев и нерушимой уверенностью, что завтра нужно копать ещё три грядки под тыкву. А мы пока лежим. И нам не страшно. Нам… интересно. Потому ,что мир полон призрачными помощниками. И самое тёмное место — не тоннель метро, а невнимательность живых. А эти помощники приходят вовремя не для того, чтобы напугать. Они приходят потому, что при жизни любили свою землю, свою работу — до самого дна, до последней капли души. И не смогли эту любовь просто так оставить.
И, глядя на одиннадцать юных яблонь, чьи тонкие ветки ещё только учатся ловить ветер, я впервые думаю об их будущем урожае не с ужасом, а с тихой, странной надеждой. Когда-нибудь и меня не станет. А этот сад, в который мы сегодня вкладываем свои руки, свою лень, своё бормотание под нос и редкие моменты такого вот, простого счастья… он будет расти. И шуметь листьями над головами моих, пока ещё не рождённых, внуков. И, может, где-то там, в шелесте этих листьев, в гуле земли под их босыми пятками, они услышат и мой смех, и мамины вздохи над кабачками, и даже далёкий, как эхо, скрип рельсов под ногами «хозяина полотна». Всё, во что была вложена душа, имеет свой шанс. Шанс не на вечную жизнь, а на вечную нужность. На то, чтобы чей-то труд — наш, мамин, того железнодорожного старика в запылённом сюртуке — не ушёл в песок, а пророс. Пусть и тихим, едва слышным шёпотом из другого измерения. Но — пророс. И это уже не надежда. Это — знание.