В квартире пахло праздником и немного — валерьянкой, которую Катя тайком хлебнула прямо из пузырька в ванной. Пахло запеченной уткой с яблоками (яблоки «Антоновка», двести рублей килограмм, между прочим), дорогим парфюмом золовки и пылью, которая, кажется, материализовывалась из воздуха, сколько её ни три.
Катя вытерла руки о передник. Поясница ныла привычной, тягучей болью — той самой, что появляется у женщин после тридцати пяти, когда они решают в одиночку накрыть стол на двенадцать персон. Сегодня Игорю исполнялось сорок. Юбилей. Рубикон.
Игорь, именинник и по совместительству главный детский сад в жизни Кати, сидел во главе стола, уже раскрасневшийся от первого тоста, и блаженно щурился. Рядом, как монументальная статуя Командора в люрексе, возвышалась Тамара Павловна. Свекровь.
Катя поставила на стол последнее блюдо — салат с рукколой и креветками, на который ушла добрая часть её квартальной премии, — и, выдохнув, потянула на себя стул. Ноги гудели так, словно она только что пробежала марафон в кирзовых сапогах.
— А ты куда садишься? — голос Тамары Павловны прорезал праздничный гул, как нож перезревшую дыню. — Тебе сидеть некогда, тебе надо нас обслуживать. У гостей тарелки пустые, а она уселась.
В комнате повисла тишина. Даже золовка Ленка, которая обычно не затыкалась ни на секунду, перестала жевать бутерброд с икрой.
Катя замерла в полуприседе. В голове пронеслась шальная мысль: а не надеть ли этот салат с рукколой свекрови на голову? Прямо поверх начеса, сбрызнутого лаком «Прелесть».
— Мам, ну ты чего, — вяло попытался вступиться Игорь, но тут же осекся под тяжелым взглядом матери. — Катюха тоже устала...
— Устала она! — фыркнула Тамара Павловна, поджимая губы так, что они превратились в куриную гузку. — Мы в наше время в поле рожали и дальше шли жать, и ничего. А тут — кнопки на мультиварке понажимала и уже героиня. Иди, Катерина, чай ставь. И торт режь. Только ровно, а не как в прошлый раз, ломтями для лесорубов.
Катя медленно выпрямилась. Взгляд её скользнул по столу. Хрусталь, который она мыла вчера до двух ночи. Салфетки, подобранные в тон обоям (обои, кстати, тоже она выбирала и клеила, пока Игорь «держал стремянку» и пил пиво). Ипотечная квартира, за которую шестнадцатого числа каждого месяца с её, Катиной, карты списывалось сорок две тысячи рублей.
— Обслуживать, значит? — переспросила она тихо.
— Ну а как? — удивилась свекровь, накалывая на вилку кусок буженины. — Женщина — хранительница очага. Твоя задача — чтобы мужу и гостям было хорошо. А поесть ты и на кухне можешь, там обрезков много осталось, я видела.
Это «на кухне» и «обрезков» стало последней каплей. Щелкнуло что-то внутри, словно перегорел предохранитель, отвечавший за функцию «хорошая девочка».
Катя посмотрела на Игоря. Тот старательно изучал узор на скатерти. Конечно. Ему сорок лет, а он до сих пор боится маму больше, чем ядерной войны. Его зарплаты менеджера среднего звена хватало на бензин для подержанной «Шкоды», сигареты и, иногда, на цветы по праздникам. Основной бюджет — продукты, коммуналка, кредит за ремонт, та самая утка и креветки — всё это тянула Катя, главный бухгалтер в строительной фирме.
«Кухонная философия», которой Катя обычно успокаивала себя («зато не пьет», «у других хуже», «надо быть мудрее»), вдруг показалась ей не мудростью, а формой мазохизма.
— И то верно, Тамара Павловна, — вдруг улыбнулась Катя. Улыбка вышла страшноватой, но гости, занятые едой, этого не заметили. — Некогда мне сидеть.
Она развернулась и вышла в коридор.
— Вот и умница, — донеслось ей в спину довольное ворчание свекрови. — Чайник покрепче завари, с бергамотом!
В коридоре Катя открыла шкаф-купе. Достала свою сумку. Бросила туда кошелек, телефон, зарядку. Подумала секунду и закинула паспорт. Сняла передник с надписью «Лучшая хозяйка», швырнула его на пуфик. Надела пальто. Прямо поверх нарядного платья.
Игорь, почуяв неладное, высунулся в коридор с куском утки в зубах.
— Кать, ты чего? В магазин? Там майонез кончился?
— Нет, Игорек, — Катя спокойно застегивала пуговицы. — Майонез не кончился. Кончилось мое терпение.
— В смысле? — он перестал жевать.
— В прямом. Мама твоя права. Сидеть мне здесь не положено. Обслуживать я должна. Вот я и поехала.
— Куда?!
— В службу быта. Увольняться, — Катя поправила прическу перед зеркалом. — Разбирайтесь тут сами. Торт на балконе. Чай в верхнем шкафчике. Грязная посуда — в раковине. А я — в отпуск.
— Кать, ты что, с ума сошла? Гости же! Мама!
— Вот именно. Мама. Твоя мама, Игорь. Вот ты ее и обслуживай. Ты же у нас именинник, тебе и подарки разбирать. А лучший твой подарок — это возможность проявить сыновнюю заботу.
Она открыла входную дверь. С лестничной площадки потянуло прохладой и запахом жареной картошки от соседей.
— Катя! Стой! — взвизгнула выбежавшая на шум Тамара Павловна. В руках у неё была вилка с наколотым корнишоном. — Ты что удумала, вертихвостка? Бросить мужа в юбилей? Да я тебе... Да мы...
— А вы, Тамара Павловна, — Катя обернулась уже с порога, — кушайте, кушайте. Приятного аппетита. И не забудьте: ипотека сама себя не заплатит, а следующий платеж через две недели. Если Игорек не потянет, придется вам с вашей пенсии добавлять. Квартира-то на мне, но в браке куплена, так что долги общие.
Дверь захлопнулась.
Катя вышла из подъезда и глубоко вдохнула осенний воздух. Вечер был прохладным, но ей было жарко. Руки дрожали, но не от страха, а от адреналина. Она достала телефон и вызвала такси.
— Куда едем? — спросил водитель, глядя на нарядную женщину, стоящую у подъезда панельной многоэтажки с решимостью Жанны д’Арк на лице.
— В отель. В самый хороший, где есть спа и нет кухни, — ответила Катя. — И к черту экономию.
Следующие два дня прошли как в тумане, только это был очень приятный, лавандовый туман. Катя выключила телефон. Она плавала в бассейне, делала массаж, ела завтраки, которые готовил кто-то другой, и спала на хрустящих простынях звездой.
Деньги на карте таяли, но вместе с ними таял и тот ком в горле, который стоял там последние лет пять.
Она включила телефон только вечером воскресенья. Устройство завибрировало, как припадочное, выплевывая сотни пропущенных вызовов и сообщений.
Сначала шли гневные: «Ты где?», «Совсем охамела?», «Вернись немедленно!».
Потом панические: «Катя, где таблетки от давления?», «Как включить посудомойку, она пищит!», «Мама обиделась и уехала».
И, наконец, финальные, смиренные от Игоря: «Катюш, я всё понял. Прости. Мы дураки. Приезжай, пожалуйста. Я люблю тебя».
Катя хмыкнула. Любит он. Удобство он любит и котлеты. Но, с другой стороны, сорок лет мужику, перевоспитывать поздно, а вот дрессировать — самое время.
Она вернулась домой в понедельник вечером, прямо с работы. В квартире было подозрительно тихо. Пахло не валерьянкой и не уткой, а хлоркой и лимоном.
Игорь встретил её в прихожей. Вид у него был побитый. Под глазами круги, футболка мятая.
— Привет, — тихо сказал он, не решаясь подойти.
Катя молча сняла пальто. Прошла на кухню.
Кухня сияла. Нет, не так. Она была стерильна. Гора посуды исчезла. Плита блестела. На столе стояла ваза с букетом роз — дорогих, на длинных стеблях, явно купленных не в ларьке у метро. Рядом лежала коробка конфет и конверт.
— Что это? — спросила Катя, кивнув на конверт.
Игорь замялся, почесал затылок.
— Это... ну... мама звонила. Извинялась. Сказала, что была не права. И это... деньги передала. Сказала, на ипотеку. Добавить.
Катя подняла бровь. Тамара Павловна рассталась с деньгами? Это было равносильно тому, что Волга потекла бы вспять.
— Сколько?
— Пятнадцать тысяч. Сказала, это её вклад в семейный бюджет. И... она пока не приедет. Давление у неё. Сказала, ей покой нужен.
Катя села на стул. Тот самый, на который ей «не положено» было садиться.
— А посуду кто мыл?
— Я, — вздохнул Игорь. — И полы тоже я. И унитаз. Ленка-то сразу убежала, как ты ушла. Сказала, у неё дела. А мама... ну, мама руководила процессом по видеосвязи, пока не разругались.
Он подошел и неуклюже обнял её за плечи.
— Кать, ты это... прости. Я правда дурак. Привык, что ты все тянешь. Рассабился. А когда ты ушла, я как без рук остался. Гости сидят, смотрят, жрать хотят, мама орет, посудомойка эта проклятая пеной плюется... Я чуть с ума не сошел.
Катя молчала, глядя на идеально чистую столешницу. Она понимала: это ненадолго. Бытовой героизм мужчин — явление кратковременное, как цветение сакуры. Через неделю он снова начнет разбрасывать носки, а через месяц Тамара Павловна оправится от шока и начнет давать советы по телефону.
Но что-то изменилось безвозвратно. Баланс сил сместился. Они оба поняли, на ком держится этот хрупкий мир «семейного счастья». И главное — Катя поняла, что она может просто встать и уйти. И мир не рухнет. Рухнет только комфорт тех, кто привык ехать на её шее.
— Чайник поставь, — сказала она спокойно. — И бутерброд сделай. У меня ноги гудят.
Игорь метнулся к плите с такой скоростью, словно сдавал норматив ГТО.
— Сейчас, Катюш, сейчас! Тебе с лимоном?
— С лимоном. И садись рядом. Будем обсуждать график уборки и новый финансовый план.
Катя откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. Быть «плохой невесткой», оказывается, очень удобно. И гораздо дешевле для нервной системы. А утварь... утварь пусть моет тот, кто не платит за неё кредит.
Игорь уже ставил чайник, когда зазвонил телефон. Незнакомый номер с московским кодом.
— Алло?
— Екатерина Андреевна Морозова? Это нотариус Светлана Викторовна из конторы «Гарант». Мне нужно срочно с вами встретиться по поводу наследства от тёти Василисы Андреевны.
Катя чуть не выронила телефон.
— Но это невозможно... Тётя Вася умерла двадцать лет назад. И никакого наследства...
— Боюсь, документы говорят об обратном. Завещание было составлено в 2004 году, но вступило в силу только сейчас. Условие было очень специфическое. И это меняет всё.
Катя посмотрела на мужа, который застыл с чайником в руках, пытаясь понять, о чём речь.
— Какое условие?
— Лучше встретиться лично. Завтра в два часа дня вас устроит?
Какую тайну скрывала тётя Василиса все эти годы? Почему завещание вступило в силу именно теперь? И как неожиданное наследство изменит жизнь Кати, которая только-только научилась отстаивать свои границы?
Во второй части вы узнаете, что иногда самые важные подарки приходят тогда, когда мы меньше всего их ждём. Читать 2 часть >>>