Вы когда-нибудь чувствовали себя начинкой в пироге, которую одновременно сдавливают с двух сторон? Я — каждый день. Снизу подпирают дети с их «не хочу» и «отстань», а сверху нависают родители с вечным «мы же добра желаем». Добро пожаловать в клуб «сэндвич», где вместо членского взноса — ваши нервные клетки.
Операция «Ы» и другие приключения Шурика
— Мам, ну я не понимаю, зачем мне этот синтаксический разбор! — Тёма закатывает глаза так, что я боюсь, они сейчас сделают полный оборот и застрянут где-то в районе затылка. — Это никому не нужно! Вон, Илон Маск вообще...
— Артем! — рявкаю я, чувствуя, как дергается левое веко. — Илон Маск, может, и не подчеркивал сказуемое двумя чертами, но он точно умел концентрироваться на задаче! Пиши давай: «Ветер по морю гуляет...».
В этот самый момент, когда накал страстей достигает отметки «сейчас кто-то взорвется», на столе вибрирует телефон. На экране высвечивается ласковое: «Мамуля». Вдох-выдох. Лена, ты педагог. Ты дзен-буддист. Ты скала.
— Алло, мамуль, привет. Что-то случилось? — стараюсь придать голосу беззаботность, параллельно грозя сыну кулаком, чтобы он не тянулся к телефону.
— Алена, здравствуй, — голос мамы звучит так, будто она только что узнала о падении курса рубля и винит в этом лично меня. — Ты почему вчера трубку не брала в девять вечера? Я же волнуюсь. У вас там все нормально?
Тёма уроки сделал? А Линочка? Ты следишь, чтобы она не сидела в телефоне? Я тут передачу смотрела, говорят, от этого излучения мозг усыхает.
— Мам, мы уроки делаем прямо сейчас. Все хорошо, — я зажимаю трубку плечом, пытаясь отобрать у семилетнего Тошки фломастер, которым он собрался украсить белые обои. — Лина на кружке.
— Вот! В девять вечера уроки! — торжествующе восклицает мама. — Алена, это никуда не годится. Режим дня — это основа здоровья. Мы с отцом вас в девять уже укладывали. А ты...
Ты совсем себя не бережешь. И детей запустила. Кстати, ты суп сварила? Какой? Опять этот свой с брокколи? Сергей же мужик, ему мясо нужно, борщ, а не трава эта...
Я смотрю на Тёму, который вместо синтаксического разбора рисует в тетради космический корабль. Смотрю на Тошку, который все-таки умудрился чиркнуть фломастером по столу. И слушаю, как мама в красках расписывает мою педагогическую и кулинарную несостоятельность.
В этот момент я чувствую себя маленькой девочкой, которую отчитывают за двойку, хотя мне тридцать семь, у меня ипотека, три спиногрыза и муж, который, между прочим, обожает мой крем-суп из брокколи.
Тени забытых нотаций
Помните это чувство из детства? Когда стоишь в коридоре, теребишь пуговицу на пальто, а мама нависает над тобой грозовой тучей: «Ты почему шапку сняла за углом? Я же видела!». Или: «Все побежали, и ты побежала? А если все с крыши прыгнут?».
Тогда это вызывало бурю протеста. Хотелось топать ногами, кричать: «Ты ничего не понимаешь!». Казалось, что когда мы вырастем, то никогда, ни за что не будем такими же занудами. Мы будем понимающими, современными, демократичными родителями. Ага, как же.
Недавно поймала себя на том, что говорю Лине: «Выключи эту музыку, это же не музыка, а набор звуков!». И осеклась. Потому что ровно двадцать лет назад моя мама говорила то же самое про мои кассеты с «Иванушками» и «Руки Вверх!». История не просто повторяется, она хихикает и делает сальто.
Только теперь этот круг замкнулся на мне. Я — то звено, которое получает удары с обеих сторон. Для детей я — «душная» мама, которая заставляет убирать комнату и отбирает гаджеты. Для родителей я — неразумное дитя, которое «все делает не так».
Как сказал Марк Твен: «Когда мне было четырнадцать, мой отец был так глуп, что я с трудом переносил его; но когда мне исполнился двадцать один год, я был изумлен, насколько этот старый человек поумнел за последние семь лет».
Кажется, я сейчас где-то посередине этого осознания, только вот мои родители в моих глазах почему-то снова начали «глупеть», превращаясь в капризных детей, требующих внимания.
Между молотом и наковальней
Психологи (и моя любимая Светлана Комиссарук, чьи книги я читаю тайком от мужа в ванной) называют нас «поколением сэндвич». Это метафора, конечно, красивая, но на деле она ощущается скорее как пресс.
Мы — первое поколение, которое так массово столкнулось с ситуацией, когда период ухода за детьми совпал с периодом ухода за стареющими родителями. Раньше как было? Рожали рано, к сорока годам дети уже вылетали из гнезда, а родители еще были бодрыми пенсионерами, способными перекопать шесть соток и закатать сто банок огурцов.
Сейчас все сдвинулось. Я родила первого в двадцать два, последнего — в тридцать. Моим родителям под семьдесят. Они еще не немощные, слава Богу, но уже требуют участия. Отвезти в поликлинику, разобраться с новым смартфоном («Алена, куда нажала, все исчезло!»), просто выслушать жалобы на соседей и давление.
И вот ты стоишь, раскинув руки.
С одной стороны — пубертатный подросток, у которого прыщ на носу — трагедия вселенского масштаба, и его нужно утешить, но так, чтобы не нарушить личные границы.
С другой стороны — мама, у которой «сердце колет от твоей неблагодарности», и ее тоже нужно утешить, выслушать и не сорваться на крик.
Ты превращаешься в универсальный буфер. Ты фильтруешь базар (простите мой французский) с обеих сторон.
— Бабушка сказала, что я крашусь как индеец? — шипит Лина.
— Нет, милая, бабушка сказала, что у тебя очень яркая внешность, — вру я, не краснея.
— Внук опять не звонил неделю? Забыл совсем бабку? — обижается мама.
— Что ты, мам! У него контрольные, олимпиада, он просто зашивается, просил передать, что очень любит, — снова вру я, мысленно ставя себе памятник за дипломатию.
Границы, которых нет
Самое сложное в этой истории — понять, где заканчивается долг и начинается моя собственная жизнь. Нас воспитывали с установкой «сам погибай, а товарища выручай». Хорошая девочка должна быть послушной дочерью и жертвенной матерью. Но никто не сказал, где в этом уравнении сама хорошая девочка.
Вчера вечером, когда все наконец уснули — Тёма доделал уроки, Лина отлипла от телефона, Тошка засопел в обнимку с плюшевым медведем, а муж ушел смотреть хоккей, — я села на кухне с чашкой остывшего чая. Тишина звенела в ушах.
Я вспомнила мамин звонок. Ее претензии. И поняла одну вещь. Она ведь это делает не со зла. Ей страшно. Страшно стареть, страшно терять контроль, страшно стать ненужной. Ее нотации — это кривой, неумелый способ сказать: «Я все еще здесь, я все еще важна, заметь меня».
А дети? Они «кусают» меня, проверяют на прочность, потому что я для них — безопасная гавань. Об меня можно почесать зубки, я выдержу. Я же мама.
Но кто пожалеет меня?
Ответ пришел неожиданно просто: только я сама.
Взросление — это не когда ты перестаешь слушать маму. Это когда ты перестаешь чувствовать вину за то, что живешь не по ее инструкции. Это когда ты можешь сказать: «Мам, я тебя люблю, но этот суп мы будем есть, потому что он нам нравится». И не умереть от угрызений совести.
Это сложно. Чертовски сложно. Иногда я срываюсь. Иногда я ору на детей, а потом плачу в ванной. Иногда я грублю маме, а потом не сплю полночи. Но я учусь. Учусь быть не идеальной, а живой. Не «сэндвичем», сдавленным булками обязательств, а... ну, скажем, слоеным пирогом. Где каждый слой важен, но не смешивается с другими в кашу.
Мы, тридцати-сорокалетние, — удивительное поколение. Мы — мостик. По которому наши дети перейдут в будущее, а наши родители смогут, опираясь на наши перила, достойно встретить старость. Главное, чтобы сам мостик не рухнул от перегрузки. Поэтому, девочки, укрепляем опоры. Массаж, спортзал, хорошая книга или просто час в тишине — это не роскошь. Это техника безопасности.
В следующий раз, когда мама начнет рассказывать, как правильно воспитывать моих детей, я, наверное, просто улыбнусь. И скажу: «Спасибо, мам. Твой опыт бесценен. Но я справлюсь». А потом пойду проверять у сына этот чертов синтаксический разбор. Потому что Илон Маск, может, и гений, а аттестат получать надо.
Вопрос на засыпку
Знаете, я часто думаю о том, что наша роль — самая неблагодарная, но и самая важная. Мы держим этот мир на своих хрупких плечах. Но иногда так хочется их сбросить и просто побыть... кем? Просто собой.
А вы кому сейчас больше сочувствуете в этом вечном конфликте — своим стареющим мамам, которым одиноко, или своим детям, которых мы мучаем «лучшими побуждениями»? Или, может, все-таки себе? Делитесь в комментариях, давайте поноем вместе (или посмеемся)!