Дверь в мыльную открылась. Вошла женщина — пышная, белотелая, с округлыми плечами.
Она встала. Просто стоит и смотрит на нас.
А мы на неё.
Металлические шайки перестали стучать. Двадцать скелетов, обтянутых серой кожей, замерли. Мне показалось, что это не баня на Приморском проспекте, а преисподняя. И мы — её обитатели.
Потом женщины медленно встали. И пошли на неё.
Молча. Никто не говорит ни слова. Просто идут.
Я не знаю, что было бы, если бы они дошли. Но женщина развернулась и быстро скрылась за дверью. Из коридора донёсся голос банщицы: "Я же говорила вам, не дразните бедных людей".
Откуда она взялась такая пышная посреди блокады?
Это был январь 1942 года. А началось всё полгода назад, когда я думала, что еду на экскурсию.
Мне было пятнадцать, я только окончила седьмой класс. Учительница географии Людмила Рафаиловна предложила одиннадцати девочкам пройти по Линии Маннергейма — цепи укреплений между Ладожским озером и Финским заливом.
Мы шли от озера до озера, заходили в ДОТы и ДЗОТы. Вокруг них лежали кости. Просто груды, собранные в кучи. А на них росли сморчки.
В одном месте маршрут оказался длинным, а воды у нас не было. Мы надеялись найти хутор. И нашли — маленький финский, где жилым был только один дом.
Во дворе стоял колодец, но без приспособлений для воды. Дом был закрыт — дверь просто подперли колышком. В те времена это означало: хозяев нет, но они вернутся.
Через полчаса пришла женщина с двумя вёдрами. Оказалось, в её колодец упала кошка, теперь вода не питьевая. Она каждый день ходит за водой два километра.
Женщина дала нам попить. Мы пошли дальше, дошли до станции, доехали поездом до Выборга.
Город был пустым. Почти ни одного человека.
Учительница решила переночевать в школе. Все двери были открыты, на них надписи: "не проверено", "не проверено". На полу — открытые пачки печенья, конфет, записки на немецком.
— Ничего не трогайте, — велела Людмила Рафаиловна. — Может быть заминировано или отравлено. Диверсия.
Утром мы уплывали на теплоходе в Ленинград. На полпути услышали гром.
— Как хорошо, что вовремя уплыли! — обрадовались мы. — Могли под грозу попасть.
Причалили на Набережной Васильевского острова. Было воскресенье, мама пекла пироги. Я только зашла, и вдруг прибегает Сашка Бушуев, приятель брата: "Тётя Марфа! Война!"
Оказалось, мы слышали не грозу. Бомбили Выборг.
На следующий день в школе висело объявление: желающие с седьмого по десятый класс могут записаться на оборонные работы.
— Конечно, поезжай, — сказал отец.
Нас посадили на поезд на Московском вокзале. Ехали час, высадили на каком-то разъезде. Полчаса шли через лес, вышли в посёлок. Нам дали большой бревенчатый дом с топчаном.
Днём мы спали. Ночью копали танковые ловушки пять на пять метров.
Днём работать было нельзя. Очень низко летал немецкий самолёт и стрелял из пулемёта по всему движущемуся. Кошку увидит — стреляет. Человека — гоняется, пока не убьёт.
Однажды мы с ночи задержались. Пришли военные — нужно было похоронить товарища. Пока рыли могилу, рассвело.
Возвращались, когда немец уже летал.
Мы побежали перебежками по три человека к баньке, что стояла на полпути. Я бегала хорошо, прибежала первой. Потом все остальные. Двадцать человек.
Самолёт летать не перестал. А нам ещё полпути бежать.
Учитель физкультуры предложил: давайте побежим, когда он улетит в другую сторону, и добежим до ржавой канавы, где ивняк растёт.
Так мы добежали до дома. Но фашист заметил, куда мы прибежали, и начал строчить по крыше.
Летал, летал вокруг. Крышу не пробил.
Мы работали, пока не стали слышны звуки канонады — фронт приблизился вплотную. Нас увели в лес на два дня. Учитель физики Фёдор Иванович и физкультурник принесли морковку и полмешка хлеба. Они всё время бегали к будке стрелочника, где был телефон.
Физкультурник узнал: в Ленинград идёт последний воинский эшелон. Нас возьмут, но не в вагоны — мест нет — а в тамбуры.
Мы очень долго ждали на станции. Когда эшелон приехал, расселись за минуту.
Вы бы видели нашу радость. Мы смеялись и плакали одновременно. Позже узнали: место, где работали, уже заняли немцы.
Когда я вернулась, полки в магазинах были пустые. Голодать мы стали сразу.
Многие друзья устроились на работу. Я тоже хотела, но без паспорта не брали.
Пришлось идти в школу. Там давали обед: дрожжевой суп и химическое желе розового цвета.
Нас в классе было немного. Учитель с кочергой сидел у буржуйки. Кочегарил и урок объяснял одновременно.
Не все голодали. Мы ждали этот дрожжевой суп, а одна девочка отказывалась. Из дома приносила хлеб, намазанный маслом, с яйцами сверху.
Мы к этому нехорошо относились.
Тем, кто хорошо учился, дали билеты на праздник в Пушкинский театр. Показывали "Три мушкетёра". Там дали шикарный обед: суп с потрохами и макаронами, на второе две фрикадельки и снова макароны. И бумажный стаканчик с желе.
Устроили конкурсы по чтению, танцам, пению. Я участвовала в двух. Прочитала стихотворение — получила талон на вторую порцию. Ещё две фрикадельки и макароны.
Потом танцевала лезгинку. Представляете? Ноги еле ходят, а я лезгинку танцую.
Ещё талон получила.
Я сложила фрикадельки и макароны в носовой платок, спрятала за пазуху. Наша семья встречала Новый год тем, что я принесла.
Так как наш дом был деревянный, нам дали песок и щипцы, чтобы тушить зажигалки. Кроме меня их тушить было некому — все мужчины на фронте, взрослые на работе, бабушка старая.
Сначала было страшно. Но я быстро научилась: щипцами беру и в ящик с песком отправляю.
В начале января объявили: тем, у кого болезнь желудка, будут давать белый хлеб по специальному штампу на карточке. У отца была язва. Он сходил в поликлинику, поставил штамп.
На обратном пути, где было 25-е отделение милиции, стояла столовая ремесленного училища. Некоторые ремесленники там продавали пайки хлеба.
Отец решил купить хотя бы пару паек у парня. Он был уже слаб. Когда доставал деньги, выронил бумажник.
Парень схватил его с карточками на январь и зарплатой. И убежал.
Мы остались на двух иждивенческих карточках. Без денег. На целый месяц.
Папа умер 10 января.
Представляете: втроём на 250 граммов хлеба.
Отца помогли похоронить работники его завода. Гроб давали в качестве премии тем, кто хорошо работал. Мы с мамой сходили на завод. Через десять дней нам привезли гроб.
Он десять дней лежал в доме. В комнате-столовой с закрытой дверью. Был мороз, так что мы не волновались, что испортится.
С мамой мы погрузили отца в гробу на саночки и довезли до Серафимовского кладбища. Привезли к церкви. Там был огромный сарай, полностью забитый умершими.
Во всяком случае, мы знаем, где похоронили отца.
Мы с мамой остались вдвоём. Мама слегла совсем. Денег не было, чтобы купить продукты. Продуктов тоже не было.
А я ещё ходила. Сама выкупала хлеб по карточкам.
Хорошо, что у нас были дрова. Я ходила на рынок, где за вязанку давали пайку хлеба.
Но не все продавцы были честными.
Мне нужно было получить паспорт, для этого требовались три фотографии. Их делали на Большом Проспекте, напротив кинотеатра Арс. Рядом была булочная.
Три фотокарточки стоили пайку хлеба.
Я решила: там же куплю хлеб и фотографии. Государственные фотографии, государственное оборудование, но фотограф брал за три карточки пайку по 125 граммов.
Я выкупила свои 125 граммов. Он взвесил на аптекарских весах: восьми граммов не хватает.
— Ну так вы дадите мне фотографии? — говорю. — Я рядом в булочной брала, ничего не отщипнула.
— Нет, не могу. Приносите ещё.
Я пошла обратно, попросила продавщицу продать назавтра. Принесла фотографу вторую пайку.
Не хватает пятнадцати граммов.
Получила я эти три карточки за две пайки хлеба.
Пришла в паспортное управление. Мне говорят: подожди, пока кончится война, сейчас никаких паспортов нет.
Почему сразу не сказали?
16 апреля к нам пришла соседка тётя Клава: по Дороге Жизни могут эвакуироваться все, кто может идти.
— Как же мы можем, если встать не можем, — говорит мама.
— Мы вас вывезем, но не берите тяжёлых вещей.
Мы решились. Мама решила: если она и умрёт по дороге, то хоть я останусь жива.
Я везла маму на саночках. Собрала в рюкзачок то, что было дорого: фотокарточки, школьные подарки, премии, книжки.
Я думала, мама в дороге умрёт.
Когда мы ждали у Ладожского озера машину, нам дали шикарный паёк: буханку хлеба на двоих и круг копчёной колбасы.
Мы просто не знали, что делать от радости.
Многие, кто съел паёк сразу — хотя предупреждали не есть всё — умерли. Тут же, около озера.
Мама, хотя была немощная, но в сознании. Она сама съела маленький кусочек. И мне дала немножко.
Вода в озере уже таяла. Возили на машинах ночью. Машина, что ехала перед нами, ушла под лёд.
Наш водитель успел свернуть.
А высадились мы чуть ли не по пояс в воде. Сменной одежды не было.
Мы с мамой в мокрых валенках и одежде сели в телятники. Нас повезли дальше в эвакуацию.
Мама выжила.
Я иногда вспоминаю ту женщину в бане. Пышную, белотелую. И думаю: откуда она взялась посреди блокады? У кого были связи? Чей муж сидел в обкоме?
Но тогда, в тот январский день, нам было всё равно.
Мы просто пошли на неё. Молча.