Нотариус зачитывала завещание бабушки, а дядя Толик смотрел на меня так, будто я забралась в чужой дом.
— Квартира в равных долях переходит к Анатолию Петровичу Сомову и Ирине Сергеевне Сомовой...
— Подождите, — дядя поднял руку. — Какая Ирина? Там должен быть только я.
Нотариус подняла глаза поверх очков.
— Это завещание, заверенное Валентиной Петровной Сомовой три года назад. Всё оформлено по закону.
Дядя побагровел. Повернулся ко мне, и я увидела в его глазах что-то тёмное, незнакомое.
— Ты, — прошипел он. — Ты её обработала, да? Старую женщину обманула?
***
Бабушка умерла две недели назад. Тихо, во сне — как она и хотела. Восемьдесят семь лет, последние годы болела, но голова оставалась ясной до конца.
Она была маминой мамой. Мама умерла пять лет назад от рака, отца я не знала — он ушёл, когда мне было три. Всё детство прошло у бабушки — пока мама работала в двух местах, я жила в этой самой квартире. Училась ходить по этим коридорам, засыпала под бабушкины сказки.
Дядя Толик — мамин младший брат. Мы никогда не были близки. Он жил своей жизнью: жена, двое детей, дача, машина. К бабушке заезжал редко — на праздники, иногда на день рождения. Привозил торт, сидел час-полтора и уезжал.
А я приходила каждую неделю. Покупала продукты, возила к врачам, сидела рядом, когда ей было плохо. Последние полгода — почти каждый день. Отпрашивалась с работы, брала отгулы, ночевала на старом диване в её комнате.
И вот теперь он стоит в кабинете нотариуса и обвиняет меня в обмане.
***
— Анатолий Петрович, — нотариус говорила спокойно, видимо, привыкла к таким сценам, — завещание составлено при двух свидетелях. Есть видеозапись. Валентина Петровна была в здравом уме.
— Да какой здравый ум в восемьдесят четыре года?!
— Есть справка от психиатра. Она позаботилась об этом заранее.
Дядя замолчал. Желваки ходили под кожей.
Я сидела тихо, сложив руки на коленях. Не знала, что сказать. Не ожидала такой реакции — думала, мы просто оформим бумаги и разойдёмся.
— Ладно, — дядя резко встал. — Ирина, выйдем поговорим.
— Анатолий Петрович, — нотариус нахмурилась, — нам нужно закончить...
— Пять минут.
Я поднялась и вышла за ним в коридор.
***
Коридор был узкий, пахло старым паркетом и пылью. Дядя остановился у окна, повернулся ко мне.
— Слушай сюда, — заговорил он тихо, почти шёпотом. — Я не знаю, как ты уговорила мать переписать завещание. Но давай по-хорошему.
— В смысле?
— Откажись от своей доли. Напиши отказ — и разойдёмся мирно.
Я моргнула.
— Почему я должна отказываться?
— Потому что это наша семейная квартира! Мать её получила ещё при советской власти! Там три поколения выросли!
— Я тоже там выросла, дядя Толя.
Он поморщился, будто я сказала что-то неприличное.
— Ирина, — голос стал вкрадчивым, — давай начистоту. Тебе сколько лет?
— Сорок один.
— Вот. Сорок один. Ни мужа, ни детей. Живёшь одна в своей однушке. Зачем тебе эта квартира? Кому ты её оставишь?
Слова ударили больнее, чем я ожидала.
— А тебе, значит, нужнее?
— Конечно! У меня семья! Двое детей, внуки уже! Я эту квартиру Димке отдам, он молодой, ему жильё нужно!
— Димке двадцать восемь. Он работает айтишником и снимает квартиру в центре. Не бедствует.
Дядя скривился.
— Не твоё дело, как мой сын живёт.
— Так и не твоё — как живу я.
Повисла пауза. Он смотрел на меня исподлобья, как на врага.
— Ирина, — голос стал жёстче, — ты понимаешь, что я могу оспорить завещание? Найму адвоката, докажу, что мать была невменяемой. Затаскаю тебя по судам.
— Попробуй.
— Что?
— Попробуй, — повторила я. — Есть справка от психиатра. Есть видеозапись. Есть свидетели. Суд ты проиграешь и ещё оплатишь судебные издержки.
Он открыл рот — и закрыл. Не ожидал, что я знаю такие подробности.
А я знала. Потому что бабушка всё мне объяснила. За полгода до смерти, когда поняла, что времени мало.
***
Тот разговор я помню до мелочей.
Мы сидели на её кухне, пили чай с малиновым вареньем. За окном шёл снег — январь, самые холода.
— Иришка, — сказала она, — мне нужно тебе кое-что рассказать.
— Что, ба?
— Я переписала завещание. Половина квартиры — тебе.
Я чуть не подавилась чаем.
— Зачем? Я же не просила...
— Знаю. Поэтому и сделала. — Она улыбнулась, морщинки разбежались вокруг глаз. — Толик придёт только за наследством. А ты приходила ко мне. Каждую неделю, пятнадцать лет. Не за квартиру — просто так. Потому что любишь.
— Ба, он же обидится...
— Обидится. И будет давить на тебя. Знаю я своего сына. — Она накрыла мою руку своей, сухой и тёплой. — Поэтому слушай внимательно. Я сделала всё, чтобы завещание нельзя было оспорить. Справка, свидетели, видео. Если он попробует — проиграет.
— Откуда ты всё это знаешь?
— Юриста наняла. Хороший мальчик, всё объяснил. — Она хитро прищурилась. — Думаешь, я совсем из ума выжила? Я свою семью знаю.
Я молчала, пытаясь осмыслить.
— Иришка, — бабушка сжала мою руку крепче, — обещай мне кое-что.
— Что?
— Не отдавай ему свою долю. Что бы он ни говорил. Ты заслужила. Поняла?
Я кивнула. В горле стоял ком.
***
Теперь я стояла в коридоре нотариальной конторы и смотрела на дядю. На его красное лицо, сжатые кулаки, злые глаза.
— Значит, по-хорошему не хочешь, — процедил он.
— Я хочу получить то, что мне завещала бабушка. Это законно.
— Законно! — он фыркнул. — А по-человечески?
— По-человечески — это когда родной сын приезжает к матери чаще, чем раз в три месяца. Когда не забывает про её день рождения. Когда сидит с ней в больнице, а не присылает деньги на сиделку.
— Я работал! У меня семья!
— У меня тоже работа. И я находила время.
— Ты одинокая! Тебе проще!
Я выдержала паузу. Посмотрела ему в глаза.
— Дядя Толя, — сказала я медленно, — ты только что назвал мою жизнь проще твоей. Потому что у меня нет мужа и детей. Знаешь, как это звучит?
— Как?
— Как будто моя жизнь ничего не стоит. Как будто я — не человек, а так, приложение. Которое можно использовать, а потом выбросить.
— Я этого не говорил!
— Сказал. Дословно: «Тебе-то зачем наследство, у тебя никого нет».
Он замолчал. Видимо, не думал, что я запомню.
А я запомнила. Каждое слово.
***
Мы вернулись в кабинет. Нотариус терпеливо ждала.
— Продолжим?
— Да, — сказала я.
— Нет, — сказал дядя одновременно.
Нотариус вздохнула.
— Анатолий Петрович, вы имеете право не принимать наследство. Но оспорить завещание в данном случае практически невозможно. Ваша мать предусмотрела все варианты.
Дядя сверлил меня взглядом.
— Ладно, — процедил он наконец. — Оформляем. Но знай, Ирина, — ты мне больше не родня.
— Я тебе никогда и не была родной, — ответила я спокойно. — Ты приходил на мой день рождения три раза за сорок лет. Я считала.
Он промолчал.
***
Оформление заняло два часа. Бумаги, подписи, печати. Дядя сидел с каменным лицом, отвечал односложно.
Когда всё закончилось, он встал первым.
— Всё. Квартиру продаём.
— Что?
— Продаём, — повторил он. — Делим деньги пополам. Я не собираюсь с тобой совместно владеть.
Я посмотрела на нотариуса. Та пожала плечами.
— Это ваше право, Анатолий Петрович. Но для продажи нужно согласие обоих собственников.
— Ирина согласна, — отрезал он. — Правда, Ирина?
— Нет.
— Что значит — нет?!
— Нет значит нет. Я не буду продавать квартиру.
Дядя побагровел снова. Жилка на виске задёргалась.
— Ты издеваешься?
— Нет. Я хочу сохранить бабушкину квартиру. Там мои воспоминания. Моё детство. Мне важно.
— Мне плевать, что тебе важно! Мне нужны деньги!
— Тогда выкупи мою долю.
Он осёкся.
— Сколько?
— Рыночная стоимость половины. Сейчас это около четырёх миллионов.
— У меня нет таких денег!
— Тогда я выкуплю твою долю.
Пауза. Долгая, тяжёлая.
— У тебя есть четыре миллиона? — он не верил.
— Три с половиной. Накопила. Могу взять кредит на остальное.
Дядя смотрел на меня как на привидение. Видимо, считал, что одинокая женщина без семьи не способна накопить деньги. Что я живу от зарплаты до зарплаты, как он думал.
А я пятнадцать лет откладывала. На чёрный день. На будущее. На мечту — свою квартиру.
Теперь эта мечта обретала форму.
***
Переговоры длились месяц.
Дядя пытался выторговать больше — пять миллионов, потом четыре с половиной. Я стояла на своём: рыночная цена, ни рублём больше.
— Ты жадная, — шипел он в телефон.
— Я справедливая.
— Это грабёж!
— Это рынок. Закажи независимую оценку, если не веришь.
Он заказал. Оценщик назвал сумму — четыре миллиона двести. Я согласилась на четыре, без торга.
Через неделю мы подписали договор. Дядя забрал деньги и исчез из моей жизни. Даже не попрощался — вышел из кабинета, хлопнув дверью.
Я осталась сидеть с документами в руках. Квартира бабушки теперь полностью моя.
***
Первый вечер в пустой квартире я просто сидела на кухне. Там, где мы с бабушкой пили чай. Где она рассказывала мне о войне, о дедушке, о маме маленькой.
За окном темнело. В квартире было тихо — той особенной тишиной, которая бывает только в старых домах.
— Спасибо, ба, — сказала я вслух.
Никто не ответил. Но мне показалось, что где-то скрипнула половица. Как будто она услышала.
***
Прошло полгода.
Квартиру я отремонтировала — аккуратно, сохранив то, что можно сохранить. Бабушкин буфет остался на месте, и старые часы с кукушкой, и фотографии на стене.
Переехала сюда из своей однушки. Теперь у меня две комнаты, большая кухня и балкон с видом на парк.
Однушку сдаю — это дополнительный доход. Хватает на жизнь и остаётся на путешествия.
Недавно летала в Грецию. Одна. Гуляла по развалинам, плавала в море, пила местное вино на закате. Никто не спрашивал, почему без мужа. Никто не жалел.
Я была счастлива.
От дяди вестей нет. Слышала через дальних родственников, что он рассказывает всем, как я «обманула старуху» и «украла наследство». Пусть рассказывает. Те, кто знает правду, — знают.
Двоюродный брат Димка написал однажды в соцсетях. Извинился за отца, сказал, что понимает меня. Я ответила, что зла не держу. И это правда — злость ушла. Осталось только облегчение.
***
Иногда, по вечерам, я достаю бабушкины альбомы и листаю фотографии. Вот она молодая, с дедушкой. Вот мама — маленькая девочка с бантами. Вот я сама — год, три, пять, десять.
Целая жизнь в чёрно-белых снимках.
Дядя сказал, что мне не нужно наследство, потому что у меня никого нет. Он ошибся. У меня есть — эти фотографии. Эти стены. Эти воспоминания.
У меня есть бабушка — пусть её уже нет на свете, но она со мной. В каждом углу этой квартиры, в каждой чашке с малиновым вареньем.
И ещё у меня есть я сама. Этого достаточно.
Он спросил: «Тебе-то зачем наследство, у тебя никого нет». А я спросила себя: зачем мне его одобрение?
Ответ оказался простым — незачем.
Я и без него справляюсь.
А вы смогли бы отстоять своё право на наследство, если бы родственники считали, что вы его не заслуживаете?