Данный рассказ является художественным вымыслом. Любые совпадения случайны. Приступы жестокости и трагических происшествий, добавлены лишь для атмосферности рассказа. При написании рассказа, ни один сталкер и мутант не пострадал! Всем добра! Мы осуждаем жестокость во всех ее проявлениях и формах! Эх, слыхал я про Искупителя… шепчутся о нём в самых глухих углах Зоны, да только не каждый осмелится вслух произнести его имя. Боятся, что услышит, придёт… А может, уже и пришёл, да только ты не знаешь. Но ладно, раз просишь – слушай, да только тише, ладно?
Дело было примерно год назад, может, два. Свалка тогда – кишмя кишела нечистью всякой. Будто Зона разозлилась на молодёжь местную. Мутанты, бандиты, да и выброс за выбросом, знаешь ли, такое себе… Вояки лютовали, "чистили" всё подряд, даже крыс загоняли в аномалии. В это время я и повстречал его – старика. Сидел он у костра, как пень старый, никому не нужный. Будто не жил уже, а ждал кончины своей. Лицо у него… будто на нём арену устраивали
Данный рассказ является художественным вымыслом. Любые совпадения случайны. Приступы жестокости и трагических происшествий, добавлены лишь для атмосферности рассказа. При написании рассказа, ни один сталкер и мутант не пострадал! Всем добра! Мы осуждаем жестокость во всех ее проявлениях и формах!
Эх, слыхал я про Искупителя… шепчутся о нём в самых глухих углах Зоны, да только не каждый осмелится вслух произнести его имя. Боятся, что услышит, придёт… А может, уже и пришёл, да только ты не знаешь. Но ладно, раз просишь – слушай, да только тише, ладно?
Дело было примерно год назад, может, два. Свалка тогда – кишмя кишела нечистью всякой. Будто Зона разозлилась на молодёжь местную. Мутанты, бандиты, да и выброс за выбросом, знаешь ли, такое себе… Вояки лютовали, "чистили" всё подряд, даже крыс загоняли в аномалии. В это время я и повстречал его – старика. Сидел он у костра, как пень старый, никому не нужный. Будто не жил уже, а ждал кончины своей. Лицо у него… будто на нём арену устраивали – всё искромсано, на одном глазу повязка, и на щеке шрам, будто клеймо выжгли. Железом калёным, видать. Жуть берёт, короче.
Я, грешным делом, пожалел его. Подошёл, поздоровался. Хлеба с тушёнкой предложил, думал, оголодал мужик. А он глянул на меня глазом мутным, будто туманом его затянуло, словно и не видит меня вовсе. И говорит так еле слышно, хрипло: "Здесь я не ем, грех здесь трапезничать". Я смекнул – видать, с головой у него нелады. Ну и ладно, у нас таких хватает.
Ночью, как началась пальба между упырями из охранения и бродягами с Барахолки, дед этот как ошалелый вскочил. Схватил свой ржавый "Калаш" и давай в самое пекло лезть. Я опешил – куда он, старый, прёт? А он, как бес, лупит по чём ни попадя, будто смерть ему нипочём. Под пули лезет, огрызается… И кого, думаешь, спасает? Бандюгу! Жирного, без сознания, с дырой в боку. Тащит его из огня, как родного, и давай перевязывать тряпками грязными.
Я рот открыл от удивления. Подхожу, значит, спрашиваю: "Ты, дед, совсем рехнулся? Это же бандит! Он тебя сейчас же на тот свет отправит!". А он на меня смотрит так… будто сквозь меня. И говорит: "Он тоже человек. И грех его тут бросать умирать. Каждый имеет право на второй шанс".
После этого мы с ним долго брели вместе. Я увидел, как он помогает всем подряд. От полтергейстов отбивался, салаг зелёных из "жарок" вытаскивал, даже слепым псам куски хлеба кидал. А сам себя изводил – спал на земле, ел что под руку попадётся, да и то через раз. И почти не говорил. Будто груз какой-то тащил на себе.
Однажды сидели ночью у костра. Тишина такая, как перед выбросом бывает. И вдруг дед заговорил. Голос у него дрожит, будто ветер в трубе. Рассказал он мне, что был когда-то одним из самых отъявленных грешников. Верил в их бредовые идеи "очищения", искоренял "скверну" направо и налево. Сталкеров, мутантов – никого не щадил. С особенным остервенением он убивал тех, кто, по его мнению, был "заражён" Зоной. Он говорил: "Мы думали, что изгоняем нечисть, а сами стали нечистью. Убивали во имя веры, а веры в нас не было ни грамма. Слепые фанатики, что с них взять". Он мне тогда рассказал, как лишал жизни невинных сталкеров – во имя своих безумных идеалов "Греха".
И вот, говорит, однажды после очередного "очищения" увидел он лицо убитого им новичка. Лицо такое доброе, такое молодое, что у него сердце сжалось, будто тисками. И тут до него дошло, какую чудовищную ошибку сотворил. Что он не "очиститель", а обыкновенный убийца, грешник. Тогда он и сбежал из "Греха", в самое пекло Зоны. И шрам этот уродливый - сам себе выжег, чтобы помнил, каким чудовищем был. Чтобы другие видели, с кем имеют дело.
Мне тогда дед сказал: "Зона – не место для праведников. Здесь каждый погряз в грехах. Но здесь же каждый имеет право на покаяние. И я буду помогать тем, кто его ищет, хотя это стоит мне жизни".
Сказал и ушёл. В никуда. Говорят, видели его потом на самых опасных участках Зоны. То на Радаре, то в Лиманске… Всегда там, где людям плохо. Кто-то говорит, он уже помер – задушили его бандиты, другие, что искупил свою вину, и ангелы забрали его на небеса. Иные говорят, что он до сих пор бродит по Зоне, ищет тех, кому нужна помощь, и шепчет им слова утешения. Да только кто знает, что правда, а что вымысел…
Так вот, брат. Когда будешь шляться по Зоне, приглядывайся… Может, и тебе попадётся на глаза Искупитель. И если повстречаешь его – не суди строго. Просто помоги чем сможешь, да не греши лишний раз. Зона, брат, штука сложная. И кто знает, когда тебе самому понадобится помощь. А может, и прощение. И помни: лучше помогать товарищу, чем плодить "скверну" вокруг.
Вот такая вот история про сталкера, что грехи свои искупает… Да только на самом деле, кто знает, что с ним сталось? Может, сидит где-нибудь в темном углу, ждет своего часа. А может, и уже не среди живых… Зона ведь своих не отпускает, помни об этом.