— Какого черта вы роетесь в моем нижнем белье, Тамара Игоревна?! Вы совсем стыд потеряли?! Это мой комод и моя спальня! Положите немедленно всё на место и выйдите отсюда! — визжала Юлия, стоя в дверном проеме собственной спальни. Её пальцы побелели, сжимая кожаную ручку рабочей сумки, а дыхание перехватило так, словно её ударили под дых.
Она вернулась домой на два часа раньше обычного — клиент отменил встречу в последний момент, и образовавшееся окно Юлия решила потратить на горячую ванну и тишину. Но вместо тишины её встретил знакомый, тяжелый запах в прихожей — смесь дешевого стирального порошка, застарелого пота и валерьянки. На вешалке грузной тушей висело пальто свекрови, которое своим серо-бурым цветом портило весь вид светлого коридора.
Юлия даже не стала разуваться. Она прошла по ламинату в ботинках, ведомая инстинктом хищника, обнаружившего чужака в своей норе. Дверь в спальню была распахнута настежь.
Тамара Игоревна стояла у белого комода, который Юлия выбирала с особой любовью. Верхний ящик — святая святых, место, где хранились шелковые комплекты, кружевные боди и те самые вещи, которые надеваются исключительно для особых случаев, — был выдвинут до упора. Идеальный порядок, царивший там утром, был уничтожен. Органайзеры перевернуты, нежные ткани перемешаны в кучу, напоминающую тряпье на блошином рынке.
Свекровь даже не вздрогнула от крика. Она медленно, с достоинством ледокола, повернула голову. На её лице не было ни тени смущения или вины. Напротив, губы были поджаты в куриную гузку, выражая крайнюю степень брезгливости, а в маленьких глазках светилось мрачное торжество инспектора, нашедшего грубейшее нарушение санитарных норм.
В её руках — грубых, с узловатыми суставами и желтоватыми, слоящимися ногтями — было зажато черное кружевное боди. То самое, французское, которое Антон подарил Юле на годовщину. Тончайшая сетка, ручная вышивка, вещь, к которой сама Юлия прикасалась с осторожностью. Сейчас же это произведение искусства было безжалостно скомкано в кулаке Тамары Игоревны, словно это была половая тряпка.
— Не визжи, ушам больно, — спокойно произнесла свекровь, не делая ни малейшей попытки положить вещь обратно. Она подняла боди выше, к свету окна, и бесцеремонно растянула ластовицу, всматриваясь в ткань, будто искала там дыры или пятна мазута. — Я, между прочим, порядок навожу. Развела тут... бардак. У нормальной хозяйки в ящиках всё стопочками лежит, а у тебя как в гнезде у сороки. Всё вперемешку, срам один.
Юлия почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Вид этих старческих, сухих пальцев, терзающих интимную вещь, был почти порнографическим в своей омерзительности. Ей казалось, что на черном кружеве остаются невидимые, липкие следы, которые уже никогда не отстираются.
— Вы не имеете права прикасаться к моим вещам! — Юлия швырнула сумку на пол и сделала шаг вперед, чувствуя, как трясутся колени от ярости. — Кто вам дал ключи? Антон? Я же просила не приходить сюда без звонка!
— Я мать, а не гостья, чтобы мне звонить и разрешения спрашивать, — фыркнула Тамара Игоревна, продолжая инспекцию. Она потерла ткань между пальцами, проверяя качество материала. Звук шуршащего кружева в тишине комнаты прозвучал как скрежет пенопласта по стеклу. — А ключи у меня всегда были. Мало ли что. Вдруг пожар, а вы на работе? Или трубу прорвет. Кто спасать-то будет? Ты, что ли? Ты же, небось, даже не знаешь, где перекрывается вода.
Она с отвращением отбросила черное боди обратно в ящик, но тут же запустила руку снова, выуживая алый бюстгальтер. Её движения были хозяйскими, уверенными. Так мясник выбирает кусок вырезки на рынке — щупает, мнет, оценивает плотность.
— И вообще, Юля, — голос свекрови зазвучал назидательно, с теми самыми визгливыми нотками, от которых у Антона обычно начинал дергаться глаз. — Что это за тряпки? Ты посмотри на это. Тут же нитки торчат, всё прозрачное. Это синтетика голимая. Ты хоть понимаешь, что в таком только проститутки на трассе стоят? Антон у меня мальчик из приличной семьи, ему нужна здоровая жена, а не... это. В таком ходить — только заразу цеплять.
Юлия задохнулась от возмущения. Воздух в спальне стал тяжелым, спёртым. Присутствие постороннего человека ощущалось физически — как инородное тело в глазу. Тамара Игоревна заполнила собой всё пространство: её грузная фигура в застиранном байковом халате, который она, видимо, притащила с собой и переоделась для «уборки», смотрелась на фоне современного интерьера спальни дико и нелепо.
— Положите лифчик, — процедила Юлия, понизив голос до шипения. Она подошла вплотную к свекрови. Теперь их разделяло полметра и открытый ящик комода, превратившийся в поле боя. — Немедленно. Уберите от него свои руки.
— Ты мне не указывай, пигалица, — Тамара Игоревна, не дрогнув, посмотрела на невестку поверх очков. В её взгляде не было страха, только холодное, железобетонное убеждение в своей правоте. — Я проверяю, как ты стираешь. От тебя же псиной за версту несет, духами только и заливаешься, чтобы вонь перебить. Вон, посмотри сюда. — Она ткнула пальцем с обломанным ногтем в чашечку бюстгальтера. — Это что? Это катышки? Или грязь? Ты мужа в постель в грязном белье пускаешь?
Она поднесла вещь к самому лицу, демонстративно втягивая носом воздух, и скривилась так, словно нюхала прокисшее молоко.
— Фу, — выдохнула она, отстраняя руку с бельем. — Порошком даже не пахнет. Ты что, в холодной воде полощешь? Экономишь, что ли? Антон пашет как вол, деньги в дом несет, а ты даже кондиционер купить не можешь?
Юлия смотрела на эту женщину и не узнавала её. Раньше Тамара Игоревна ограничивалась едкими комментариями за обеденным столом или назойливыми советами по варке борща. Но это... Это было уже не вмешательство. Это было вскрытие. Свекровь препарировала её интимную жизнь, стоя посреди спальни, и получала от этого извращенное, садистское удовольствие.
— Уходите, — сказала Юлия. Внутри у неё начала подниматься холодная, черная волна бешенства, смывающая остатки воспитания. — Сейчас же.
— И не подумаю, — отрезала Тамара Игоревна, сжимая алое кружево в кулаке так сильно, что косточки бюстгальтера жалобно скрипнули. — Я еще не закончила. Там внизу еще полка с трусами. Надо проверить, нет ли там чего... срамного. А то знаю я вас, нынешних. Накупят веревочек, а потом по гинекологам бегают, лечатся, родить не могут. Я сына своего калечить не дам.
Она потянула руку к следующему ящику, всё еще удерживая бюстгальтер в другой руке, как трофей. Это движение стало последней каплей. Юлия поняла, что слова здесь больше не работают. Эта женщина понимала только силу.
Юлия рванулась вперед, пытаясь захлопнуть ящик комода, чтобы прекратить это публичное вскрытие своей личной жизни. Но Тамара Игоревна, несмотря на возраст и грузность, среагировала с неожиданной проворностью. Она выставила бедро, тяжелое и твердое, как мешок с цементом, блокируя доступ к комоду, и перехватила руку невестки. Её ладонь была сухой и горячей, как наждачная бумага, нагретая на солнце.
— Руки! — рявкнула свекровь, и в её голосе прорезались командные нотки тюремного надзирателя. — Не смей вырывать! Я тебе добра желаю, дура ты набитая. Кто тебе еще правду скажет, кроме матери? Подружки твои вертихвостки?
Она с силой оттолкнула руку Юлии и снова погрузила пальцы в ворох шелка и кружев. Теперь это напоминало не просто уборку, а какой-то изощренный обыск. Тамара Игоревна выудила тонкие черные стринги — крошечный треугольник ткани на веревочках — и подняла их на уровень глаз, брезгливо оттопырив мизинец.
— Господи, помилуй, — протянула она с такой интонацией, будто держала за хвост дохлую крысу. — Ты посмотри на это убожество. Это что, трусы? Этим только сыр резать. Куда это надевать? В этом же вся... срамота наружу. Никакой гигиены, никакой защиты. Всё трется, преет. Ты специально это носишь, чтобы мужиков чужих дразнить?
— Это белье для моего мужа! — закричала Юлия, чувствуя, как лицо заливает пунцовая краска стыда и ярости. Ей казалось, что стены спальни сжимаются, а воздух пропитался ядовитыми испарениями злобы этой женщины. — Для вашего сына! Ему нравится!
— Нравится ему... — передразнила Тамара Игоревна, скривив губы в презрительной усмешке. — Мужику, может, и нравится на картинке посмотреть. А жить он хочет с чистой женщиной, а не с девкой портовой. Ты думаешь, если нацепила на себя эти веревки, так сразу королевой стала? Нет, милая. Такое носят только те, у кого душа грязная. Те, кому больше брать нечем, кроме как задницей голой вертеть.
Она швырнула стринги на пол, словно они были заразными, и тут же схватила бежевый бюстгальтер с пуш-апом.
— А это? — Она сжала поролоновую чашечку, проверяя её на упругость. — Обманка. Сплошной обман. Снаружи пышно, а внутри — пшик. Ты и сына моего так же обманула? Накрутила на себя тряпок красивых, намалевалась, а внутри — гнильца? Я же вижу, как ты на него смотришь. Как потребительница. Тебе только деньги его нужны да квартира. А заботы от тебя — ноль. Вон, белье даже не глаженое.
— Какое глаженое белье?! Это кружево! Его нельзя гладить! — Юлия уже не кричала, она сипела. Голос сорвался от абсурдности обвинений.
— Лень-матушка вперед тебя родилась, — безапелляционно заявила свекровь. — Всё можно погладить, если руки не из задницы растут. Через марлечку, аккуратненько. Чтобы микробов убить. А ты нацепила на себя нестираное, потом потеешь в нем целый день, бактерий разводишь. А потом удивляемся, откуда у баб болезни всякие, эрозии да воспаления. От грязи всё, Юля! От грязи и лени!
Тамара Игоревна снова поднесла бюстгальтер к лицу, и это движение вызвало у Юлии приступ настоящей дурноты. Свекровь вела себя так, словно искала улики преступления. Она выискивала малейшее пятнышко, малейший запах, чтобы ткнуть в него носом и унизить окончательно.
— Вот тут, смотри, — победно воскликнула она, тыча пальцем во внутренний шов. — Желтизна! Видишь? Или ты слепая? Это что, пот въевшийся? Или ты моешься плохо? Фу, какая гадость. Бедный мой Антоша... Ему же в одну постель с этим ложиться.
На самом деле белье было идеально чистым — Юлия была помешана на гигиене и использовала только дорогие гели для стирки деликатных тканей. Та «желтизна», которую углядела свекровь, была всего лишь бежевой отстрочкой шва, чуть отличающейся по тону. Но Тамаре Игоревне не нужна была правда. Ей нужен был повод втоптать невестку в грязь.
— Отдай! — Юлия не выдержала. Она шагнула вплотную, нарушая личное пространство свекрови, и вцепилась в бретельку бюстгальтера. — Это моя вещь! Вы больная! Вы просто больная старая женщина!
Глаза Тамары Игоревны сузились. Оскорбление достигло цели, но вместо того, чтобы отступить, она лишь крепче сжала пальцы на ткани.
— Больная? — тихо, угрожающе переспросила она. — Я больная? Я, которая тебя учит, как женщиной быть? Да ты мне ноги мыть должна и воду пить за науку! Ты же никто без моего сына! Приживалка! Голоштанная пришла, голоштанная и уйдешь, если я захочу. Думаешь, раз ноги раздвинула и кружева нацепила, так он теперь твой навеки? Ошибаешься. Мужики брезгливы. Стоит ему показать, в каком свинарнике ты свои трусы держишь, как он на тебя смотреть не сможет.
— Он на вас смотреть не сможет, когда узнает, что вы тут устроили! — Юлия дернула бюстгальтер на себя.
— А я ему покажу! — взвизгнула Тамара Игоревна, неожиданно переходя на фальцет. Она дернула вещь обратно с силой бульдога, вцепившегося в кость. — Я ему всё покажу! Пусть видит, кого пригрел! Пусть видит эту грязь! Я сейчас всё это в пакет соберу и на помойку вынесу, там этому тряпью и место!
— Не смейте! — Юлия тянула изо всех сил, чувствуя, как нежная ткань натягивается до предела. — Отпустите!
— Сама отпусти! — Тамара Игоревна покраснела от натуги, её двойной подбородок трясся. — Ишь, вцепилась! Свое дерьмо защищаешь? Да кому оно нужно, кроме бомжей? Нормальная баба хлопковое носит, белое, кипяченое! А это — спецодежда для проституток! Для шлюх вокзальных! Тьфу!
Свекровь плюнула. Натурально, смачно плюнула прямо на пол, в сантиметре от ног Юлии. Этот плевок стал точкой невозврата. В комнате пахло потом разгоряченной борьбой старухи и терпким, металлическим запахом надвигающейся катастрофы. Юлия смотрела на искаженное злобой лицо матери своего мужа и понимала: здесь нет человека. Есть только сгусток ненависти, зависти к молодости и патологического желания контролировать всё, вплоть до чужой постели.
— Вы... вы чудовище, — прошептала Юлия, продолжая тянуть несчастный лифчик на себя.
— Я мать! — заорала Тамара Игоревна, и в её глазах полыхнуло безумие. — И я вычищу эту квартиру от твоей заразы!
Она рванула бюстгальтер на себя обеими руками, вкладывая в это движение всю свою грузную массу и всю накопившуюся за годы ненависть к женщине, которая «украла» у неё сына. Юлия, не ожидавшая такого рывка, по инерции подалась вперед, но пальцев не разжала. Натянутая как струна ткань зазвенела от напряжения.
Сухой, тошный треск разорванной ткани прозвучал в спальне громче выстрела. Это был звук умирающей вещи — жалкий и окончательный.
Дорогое французское кружево не выдержало напора двух обезумевших женщин. Бюстгальтер лопнул по центральному шву, и металлическая косточка, прорвав тонкую обшивку, выстрелила наружу, как сломанное ребро. Юля по инерции отшатнулась назад, ударившись плечом о дверцу шкафа. В её руке осталась болтаться одна лямка и кусок боковой застежки. Основная часть — бежевые чашечки с пуш-апом, теперь изуродованные и бесформенные, — осталась в кулаке у свекрови.
На секунду в комнате повисла пауза — но не та кинематографическая тишина, а вакуум, заполненный тяжелым, хриплым дыханием двух врагов.
Тамара Игоревна смотрела на ошметки в своей руке с брезгливым торжеством. Она ни на секунду не смутилась тем, что только что уничтожила чужую собственность. Наоборот, рваная вещь стала для нее главным доказательством её правоты.
— Вот! — выдохнула она, потрясая испорченным бельем в воздухе. Металлическая косточка хищно торчала из ткани, поблескивая на свету. — Гниль! Сплошная гниль, как я и говорила! Качество — дрянь, как и сама хозяйка. Чуть тронула — и всё рассыпалось. Китайское барахло!
Она швырнула остатки бюстгальтера прямо в лицо Юлии. Мягкая чашечка шлепнула невестку по щеке и упала на пол, присоединившись к куче разбросанных трусов и носков.
— Вы... вы мне заплатите за это, — прошипела Юля, чувствуя, как внутри неё что-то обрывается, так же необратимо, как этот несчастный лифчик. — Вы сейчас же уберетесь отсюда.
— Я?! — Тамара Игоревна уперла руки в бока, возвышаясь над полом, усеянным интимным гардеробом, как генерал на поле битвы. — Ты мне еще указывать будешь в квартире моего сына? Да я Антону сейчас такое расскажу! Пусть знает, на что ты его деньги тратишь! На одноразовые тряпки! Ты посмотри, какой срач развела! Трусы по всему полу валяются! Бесстыдница!
Юля открыла рот, чтобы ответить, чтобы выкрикнуть всё, что накопилось за три года брака, но слова застряли в горле. Её взгляд метнулся к дверному проему.
Там стоял Антон.
Никто не слышал, как хлопнула входная дверь, как он снял ботинки. Ковролин в коридоре заглушил его шаги. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, всё еще в своем сером офисном пальто, с расстегнутым воротом рубашки. В руке он сжимал портфель, костяшки пальцев были белыми.
Он видел всё.
Антон медленно перевел тяжелый, остекленевший взгляд с жены, которая прижимала к груди разорванную лямку, на мать. Его глаза остановились на кулаке Тамары Игоревны, из которого всё еще торчали остатки бежевого кружева и изогнутая металлическая косточка.
В прихожей тикали часы, но в спальне этот звук тонул в тяжелом, сиплом дыхании трех человек. Свекровь, увидев сына, не просто не испугалась — она просияла, словно дождалась подкрепления. На её лице расплылась гримаса праведного гнева, смешанная с торжеством. Она была уверена: теперь-то справедливость восторжествует.
— Антоша! — воскликнула она, делая шаг к сыну и наступая грязным домашним тапком прямо на шелковую пижаму, валявшуюся на полу. — Слава богу ты пришел! Посмотри! Посмотри, что твоя... эта... вытворяет! Я ей слово — она на меня с кулаками! Чуть руку мне не вывихнула, бешеная!
Она сунула ему под нос растерзанный бюстгальтер, тряся им как уликой на суде.
— На, посмотри! — требовала она, брызгая слюной. — Я просто хотела сложить аккуратно, по-человечески, а оно всё поползло! Гниль одна! Я ей говорю: «Юля, разве можно мужу такое подсовывать?». А она визжит, кидается!
Антон молчал. Он прошел в комнату, не разуваясь, оставляя на светлом ламинате четкие, грязные следы от уличных ботинок. Он двигался как контуженный, медленно и неотвратимо. Подойдя к матери вплотную, он посмотрел в открытый ящик комода, где царил хаос, потом перевел взгляд на пол, усеянный интимными вещами его жены — вещами, которые он знал, которые он снимал с нее, которые были частью их закрытого, личного мира.
Теперь этот мир был вывернут наизнанку, залапан чужими, потными руками и выставлен на всеобщее обозрение, как требуха на прилавке мясника.
— Ты посмотри на качество, Антон! — не унималась Тамара Игоревна, принимая его молчание за внимание. Она осмелела и ткнула пальцем в дыру на ткани. — Это же для девок гулящих! Я проверяю — а там всё синтетика, всё скрипит. Разве ж это белье для любимой жены? Это спецовка для панели! Я о твоем здоровье пекусь, сынок! Ты пашешь, а она на твои деньги покупает вот этот срам, который даже стирку не выдерживает!
Юлия стояла у шкафа, опустив руки. Она не плакала. Слез не было. Было только чувство гадливости, будто её вываляли в дегте. Она смотрела на мужа и видела, как меняется его лицо. Обычно спокойное, даже флегматичное лицо Антона начало наливаться темной, дурной кровью. Шея побагровела, ворот рубашки, казалось, вот-вот лопнет от напряжения вздувшихся жил.
— Я проверяю... — повторила Тамара Игоревна, чуть тише, но с той же упертостью носорога. — Достаточно ли хорошо она стирает. Для тебя стараюсь. Ты же у меня брезгливый, весь в отца. А тут...
Антон резко, хищным движением вырвал из рук матери остатки лифчика. Тамара Игоревна ойкнула от неожиданности, но тут же приосанилась.
— Вот и правильно! Выкинь эту гадость! — скомандовала она. — Я завтра приду, принесу нормального порошка, хлорки, всё перестираю. А то развели тут притон...
Антон поднял руку с зажатым в кулаке кружевом на уровень глаз матери. Его пальцы сжались так, что побелели костяшки. Он смотрел на неё не как на мать. В его глазах не было ни сыновьей любви, ни уважения, ни даже жалости. Там была чистая, незамутненная ненависть взрослого самца, на территорию которого вторглись и нагадили.
— Ты рылась в белье... — его голос прозвучал глухо, с хрипом, будто он жевал гравий. Это был не вопрос. Это была констатация факта, от которого мужчину начинало трясти.
— Не рылась, а наводила порядок! — огрызнулась свекровь, но в её глазках впервые мелькнуло что-то похожее на беспокойство. Она поправила халат, пытаясь вернуть себе главенствующую позицию. — И не смей на мать так смотреть! Ты должен мне спасибо сказать, что я глаза тебе открыла на эту неряху! Кто, если не я?
Она снова кивнула на Юлию, всем своим видом показывая, что ждет немедленной расправы над невесткой. В комнате пахло не только потом и разлитой в воздухе агрессией, но и чем-то животным, первобытным. Скандал достиг той точки кипения, когда слова теряют смысл, и остается только физическое отвращение. Антон стоял посреди разгромленной спальни, сжимая в руке уничтоженную вещь жены, и чувствовал, как внутри у него рушится последняя перегородка, сдерживающая бешенство.
— Вон, — тихо произнес Антон.
Это слово упало в вязкую тишину комнаты, как тяжелый камень в болото. Оно не было громким, но в нём звенела такая сталь, что Тамара Игоревна поперхнулась воздухом на полуслове. Её рот, открытый для очередной тирады о нравственности и гигиене, так и остался открытым, напоминая рыбу, вытащенную на берег.
— Что? — переспросила она, моргая. Ей показалось, что она ослышалась. Её Антоша, её мальчик, которого она выкормила, выучила и женила (хоть и неудачно, по её мнению), не мог сказать матери такое. — Что ты сказал?
— Я сказал: пошла вон из моего дома, — повторил Антон, и на этот раз его голос стал громче, резче, отбивая каждый слог, как молотком. Он разжал кулак, и изуродованное бежевое кружево упало к ногам матери, прямо на её стоптанные тапки. — Немедленно.
— Ты... ты гонишь мать? — Тамара Игоревна схватилась за сердце, привычно включая режим «смертельно больной мученицы», который безотказно работал последние тридцать лет. — Из-за этой... подстилки? Из-за тряпок? У меня давление! Я тебе добра желаю, а ты...
— Хватит! — рявкнул Антон так, что стекла в окнах жалобно дребезжали.
Юлия вздрогнула и вжалась в шкаф. Она никогда не видела мужа таким. Лицо Антона побледнело, став похожим на маску из белого мрамора, только глаза горели лихорадочным, страшным огнем. Он шагнул к матери, нависая над ней всей своей массой, и Тамара Игоревна, впервые в жизни, по-настоящему испугалась. Она попятилась, спотыкаясь о разбросанное белье.
— Это не тряпки, мама. Это личные вещи моей жены. Моей женщины, — чеканил Антон, глядя ей прямо в переносицу. — Ты ворвалась в наш дом. Ты рылась в нашей постели. Ты унизила Юлю. Ты думаешь, это забота? Это грязь. Та самая грязь, о которой ты тут орала. Только принесла её сюда ты. На своих руках, в своей голове.
— Я проверяла... — жалко пискнула свекровь, теряя весь свой боевой запал. — Ты же сам не видишь...
— Я вижу всё! — перебил он. — Я вижу, что ты ненавидишь нас. Ненавидишь наше счастье, наш быт, наш выбор. Тебе плевать на моё здоровье. Тебе просто нужно жрать нас поедом, чтобы чувствовать себя главной. Но это закончилось. Прямо сейчас.
Он протянул руку ладонью вверх. Жест был требовательным и бескомпромиссным.
— Ключи.
— Какие ключи? — Тамара Игоревна прижала сумку к животу, словно защищала самое дорогое.
— От моей квартиры. Клади сюда. Быстро.
— Антоша, опомнись! А если трубу прорвет? А если... — она попыталась вернуть привычный тон, но под ледяным взглядом сына осеклась.
— Ключи! — гаркнул он.
Дрожащими пальцами, путаясь в замке сумки, Тамара Игоревна достала связку. Она швырнула их на комод с таким звоном, будто кидала горсть монет нищему. Металл ударился о дерево, оставив царапину, но Антону было всё равно. Он схватил связку и сжал её в кулаке.
— А теперь уходи. И чтобы ноги твоей здесь не было, пока ты не научишься стучаться и уважать мою жену.
Тамара Игоревна выпрямилась. Страх ушел, уступив место ледяной, ядовитой обиде. Она оправила халат, поджала губы и посмотрела на Юлию с такой ненавистью, что, казалось, обои должны были свернуться в трубочку.
— Ну и живите, — прошипела она, направляясь к выходу. — Живите в своем свинарнике. Только когда она тебя бросит, оберет до нитки и заразит чем-нибудь, ко мне не приползай. Нет у тебя больше матери. Слышишь? Нет! Променял родную кровь на кружевные трусы! Тьфу!
Она вышла в коридор, тяжело топая. Слышно было, как она возится с обувью, бормоча проклятия. Потом хлопнула входная дверь — сильно, с оттяжкой, так, что со стены в прихожей упала картина.
Наступила тишина.
Такая плотная, ватная тишина, от которой звенит в ушах. Антон стоял посреди разгромленной спальни, опустив плечи. Его грудь тяжело вздымалась, будто он только что пробежал марафон. Он смотрел на закрытую дверь, и в его позе было что-то бесконечно усталое и одновременно освобожденное. Словно он только что сбросил с плеч бетонную плиту, которую таскал с рождения.
Юлия медленно отлипла от шкафа. Ноги были ватными, руки тряслись. Она смотрела на хаос на полу — на яркие пятна шелка и кружева, перемешанные с грязью чужих слов, — и не знала, что делать. Начинать убирать? Плакать? Благодарить?
Антон повернулся к ней. Краска схлынула с его лица, оставив серые тени под глазами. Он посмотрел на жену так, словно увидел её впервые после долгой разлуки. В его взгляде больше не было ярости, только боль и безмерное сожаление.
— Прости, — хрипло сказал он. — Прости меня, Юль.
Он сделал шаг к ней, переступая через кучу белья, и неловко обнял. Юлия уткнулась носом в его пальто. От ткани пахло холодной улицей, офисной пылью и его одеколоном — родным запахом, который сейчас перебивал вонь валерьянки и затхлой злобы, оставшейся после свекрови.
— Ты выгнал её, — прошептала Юля, всё еще не веря. — Она же... она не простит.
— Плевать, — Антон крепче прижал её к себе, зарываясь лицом в её волосы. — Пусть не прощает. Я слишком долго позволял этому происходить. Я думал, она успокоится, думал, это просто такой характер... А это не характер. Это война. И я не собираюсь позволять ей уничтожать тебя.
Он отстранился и посмотрел ей в глаза. Его пальцы нежно коснулись её щеки, туда, куда недавно прилетел удар мягкой чашечкой бюстгальтера.
— Тебе больно?
— Нет, — мотнула головой Юля, хотя щека горела. — Мне просто... противно. Я чувствую себя грязной. Будто она всё здесь испачкала.
— Мы всё уберем, — твердо сказал Антон. — Прямо сейчас. Всё выкинем, если хочешь. Купим новое. Всё новое.
Он нагнулся и поднял с пола черное боди — то самое, с которого всё началось. Он не стал его рассматривать или отряхивать. Он просто свернул его аккуратно, бережно, возвращая вещи её достоинство.
— Завтра я поменяю замки, — сказал он, глядя на комод. — Нижний замок. Верхний. И поставлю сигнализацию. Сюда больше никто не войдет без твоего разрешения. Я обещаю.
Юлия опустилась на колени рядом с ним и начала собирать разбросанные вещи. Молча. В четыре руки. Они складывали трусики, чулки, пояса — всё то, что полчаса назад было предметом грязного судилища, а теперь снова становилось просто вещами, частью их жизни.
Когда они закончили, пол был чист. На комоде лежал большой черный мусорный пакет, куда Юлия, не жалея, смахнула разорванный бюстгальтер и те вещи, которые Тамара Игоревна лапала особенно усердно. Ей не хотелось их стирать. Ей хотелось выжечь память об этом визите.
Антон сидел на краю кровати, всё еще в пальто, сгорбившись. Юлия подошла и села рядом, положив голову ему на плечо.
— Спасибо, — тихо сказала она.
Антон накрыл её руку своей. Его ладонь была теплой и надежной.
— Не за что, — ответил он, глядя на пустой дверной проем. — Я должен был сделать это давным-давно. Просто... иногда нужно увидеть дно, чтобы оттолкнуться.
Они сидели в тишине, слушая, как гудит холодильник на кухне и как за окном шумит вечерний город. Воздух в квартире постепенно очищался. Тяжелый дух скандала улетучивался, уступая место привычному запаху дома — запаху кофе, духов Юлии и спокойствия. Крепость устояла, хоть ворота и были опалены огнем. И теперь, с новыми замками и без старых страхов, она станет только прочнее…